Jump to content

Leaderboard


Popular Content

Showing content with the highest reputation since 05/25/19 in Posts

  1. 3 points
    Воин в алом плаще Для мышонка в аббатстве не было скучных мест. На пруду летом можно было ловить рыбу, купаться, или даже кататься на перевернутом столе, пока не прибегут взрослые и не надерут уши. Зимой же пруд превращался в каток и место для снежных баталий. В погребах царил загадочный полумрак, вкусно пахло содержимым старинных дубовых бочек, и можно было представлять себя Мартином в темницах Котира, или Дандином пробирающимся сквозь подвалы в замок Терраморта. А если у Хранителя было хорошее настроение, можно было вдобавок получить кружку с земляничной шипучкой. Про кухни и говорить нечего – если помочь с нарезкой овощей, или мытьем посуды, повар всегда рад был угостить диббунов засахаренным каштаном или остатками пудинга. Но больше всего мышонок любил чердак. На него почти никто не ходил, и если вдруг шумные игры надоедали, можно было подняться туда по узкой лестнице, откинуть скрипучую – надо бы смазать петли – крышку и оказаться в одном из самых удивительных мест Рэдволла. В солнечном свете, пробивавшемся через небольшие оконца, летали пылинки, оседая не бесконечных шкафах, столах, комодах и прочей мебели, стащенной сюда в разное время. Почти вся она была безнадежно сломана, но зато представляла почти неограниченное пространство для игр и исследований. Как-то раз за ширмой в углу мышонок даже нашел старые латы, ржавые, но от того не менее интересные. Надеть их не получилось, но зато удалось снять шлем, которым он полдня пугал старших, выпрыгивая из-за угла. Но самое удивительное открытие подарила ему маленькая дверца, обнаруженная за большим комодом. Мышонок добрый час пыхтел, оттаскивая его, но так и не позвал на помощь – чувствовал, что тайна, скрывающаяся там должна быть его – и ничьей больше. Наконец, его усилия были вознаграждены – за комодом обнаружилась дверца, в которую он не без труда сумел протиснуться. А сделав так, мышонок застыл в изумлении. Перед ним была длинная галерея, тянущаяся, судя по всему, вдоль всей стены. Стена, пол и потолок в ней играли самыми яркими, причудливыми красками – так расписал их свет, проходивший через огромный витраж. Про него давно все забыли – снаружи витраж казался лишь пыльным окном с нечеткими узорами, но изнутри поражал не меньше знаменитого гобелена. Мышонок медленно шел вдоль разноцветных стеклышек, складывавшихся в бесконечные истории – мыши, белки, ежи, выдры, зайцы, кроты заново проживали дни своего прошлого в таинственно мерцавшем калейдоскопе. С тех пор, мышонок стал часто бывать на чердаке – разглядывая витраж, он представлял удивительные истории, участником которых делал себя. Он даже не поленился убрать пыль отовсюду, докуда смог дотянуться – и старое стекло заиграло новыми красками. В один из зимних дней игра особенно захватила его: сражаясь с пиратами, он отчаянно размахивал палкой – ей назначено был играть роль меча Мартина Воителя. Прыжок, удар, поворот, еще удар и… С хрустальным звоном на пол посыпались разноцветные осколки – в одном из фрагментов витража появилась дыра, сквозь которую немедленно задул холодный ветер. Дыра была небольшой, но мышонок с перепугу увидел зияющий провал, готовый поглотить и витраж, и чердак, и его самого. Приглушенно пискнув, мышонок пустился наутек. Спал он неспокойно, хотя о его проступке так никто и не узнал – как и прежде, никто из старших на чердак не поднимался. Ему было почудилось, что сон уже рядом - он даже закрыл глаза, но уже через минуту снова распахнул их. Не выдержав, мышонок крадучись выбрался из спальни, и, убедившись, что коридоры пусты, побежал наверх. В галерею он входил с опаской, нутром чувствуя, что что-то н так. Витраж был освещен лунным светом, и казался бледнее обычного. Осколки все также валялись на полу. Внезапно, мышонок услышал легкий перезвон – будто бы шепот. Он прислушался – шепот-перезвон исходил от витража. Мышонок подошел поближе, и тут ему показалось, что картинки на витраже движутся. Он испуганно ойкнул, запнулся и полетел носом прямо в стекло! Удара не последовало. Открыв зажмуренные от страха глаза, мышонок увидел, что стоит уже не в галерее, а на зеленой лужайке. Вокруг были деревья, виднелась стена аббатства, но все было каким-то ненастоящим, будто склеенным из кусочков. Поглядев на свои лапы, мышонок понял, что и сам стал таким же. Догадка осенила его – он попал в витраж! Мимо куда-то спешили звери – все они были также сделаны из кусочков стекла. Они переговаривались между собой, и голоса их звучали тем самым перезвоном, который мышонок слышал ранее. Только теперь ему удалось различить слова: «Катастрофа! Ужасное несчастье!» Звери стягивались к тому месту, где заканчивалась лужайка, и должен был начинаться пруд. На его месте зияла черная пропасть, из которой тянуло могильным холодом. На краю пропасти лежали звери – все они были тяжело ранены – у кого-то недоставало лапы, у кого-то хвоста, а один бедный заяц даже недосчитался головы! Вокруг собралась толпа, все шумно обсуждали происходящее, но никто не торопился помочь пострадавшим. Мышонок протолкался поближе и начал расспрашивать бесхвостую белку, стоявшую рядом. Оказалось, что причина произошедшего жителям витража неизвестна – по-видимому, это стихийное бедствие (тут мышонок покраснел и потупил взгляд). А помочь раненным никак невозможно, ведь для этого нужно стекло, а спуститься за осколками никто из стеклянных зверей не может. Мышонок уже хотел предложить помощь, но страх остановил его – ведь если жители витража узнают, что это он виноват в случившемся, кто знает, что они сделают с ним. Кроме того, некоторые части от столкновения с полом рассыпались в пыль. Терзаемый совестью, он продолжил расспрос. Выяснилось, что помочь можно было и иначе – отдав кусочек своего стекла. Но, к сожалению, никто не хотел лишаться частички себя. Только мышка Бриони с витража, повествующего о войне со Свартом, ходила между раненными с радостью предлагая помощь. Была она вся какая-то надтреснутая, но ее осколки никому не подходили. Сама же она, отдав осколок, начинала так страдать, что все почитали за лучшее поскорее вернуть ей недостающую часть. Продолжив расспросы, мышонок выяснил, что есть у стеклянных зверей еще одна надежда: где-то на краю витража живет Воин в красном плаще. И, вроде как, должен он помогать всем страждущим, только вот Воина этого давно никто не видел, так что придется видно раненным до конца дней своих быть разбитыми. Совесть еще сильнее вгрызлась в мысли мышонка, и он сам не понял, как вызвался разыскать Воина. Идти по витражу было очень интересно – он все время чувствовал себя героем самых разных историй: то он оказывался вместе с Мартином под стенами Маршанка, то поднимался на Саламандастрон, то обнаруживал себя среди хищников Юска. Но какими бы захватывающими не были эти события, его не покидало ощущение того, что все это ненастоящее. Впрочем, неудивительно, ведь это был только витраж. Стеклянные солнечные лучи, стоило перестать думать о них, застывали, становясь на ощупь такими же, как ветви деревьев, хищники и лесные жители не убивали друг друга, а только вставали в грозные позы да звенели оружием, по морским волнам ты мог плыть на стеклянном корабле, но если надоедало – спокойно шагал по воде, прыгая с волны на волну. Путь был долгим, и постепенно яркие истории перестали занимать мышонка. В голове осталось то единственное, что было настоящим – разбитые звери у черной дыры. Наконец, на горизонте замаячили черные стены, словно горы закрывавшие собой горизонт. Приглядевшись, мышонок понял, что это была оконная рама - он достиг края витража. Вдоль края тянулась бесконечная заросль шиповника – она обрамляла собой все окно. Сейчас она казалась гигантской – каждый цветок был размером с взрослого зверя, а шипы напоминали острые мечи. Пройти насквозь было невозможно, но мышонок и не собирался этого делать – ведь за шиповником витраж кончался. Вокруг никого не было, и он расстроенно сел на стеклянную траву, разгладившуюся под ним, стоило ему заострить на ней свое внимание. Внезапно, один из цветков зашевелился, и мышонок изумленно подскочил. То, что он принял за лепесток, оказалось алым плащом – длинным и широким. Подойдя поближе, он увидел мышь – похожую чем-то и на Мартина и на Матиаса, и на всех прочих мышей - воителей, которых мышонок видел на гобелене и на витраже. Воин в красном плаще спал – его глаза были закрыты, а стеклянная грудь мерно поднималась и опускалась. Посмотрев повнимательнее, мышонок понял, что глаза Воина не просто закрыты – их затянула пыльная паутина, скопившаяся в дальнем углу. Неудивительно, что он спал так долго! Он попытался протереть пыль рукавом, но стекло только звякнуло о стекло. Хлопнув себя по лбу – снова звон! – мышонок сосредоточил мысли на рукаве, и он снова стал материей. Боясь, что долго это не продлится, он поспешил убрать пыльную паутину с глаз Воина. Стоило последней нити упасть, как веки Воина дрогнули, и он тяжело поднялся. «Как же долго я спал», - сказал он, глядя мышонку прямо в глаза, - «Зачем ты разбудил меня?». Оказалось, что он ушел сюда, к самому краю рамы, добровольно, поскольку прочим жителям витража его помощь была не нужна, а помогать другим – это единственное что он считал целью своей стеклянной жизни. Узнав о случившейся беде, Воин немедленно согласился прийти на помощь пострадавшим. Обратный путь показался мышонку вдвое короче – быть может, так оно и было, ведь Воин шагал впереди, а он знал стеклянный мир вдоль и поперек. Наконец, они прибыли на место. Увидев раненных. Воин только вздохнул и принялся за дело. Он мечом вырезал осколки из своего плаща и отдавал их тем, кто в них нуждался. Новые лапы и хвосты сидели как влитые. Разумеется, они были такими же алыми, как и плащ, но никто не жаловался, даже заяц, у которого теперь была красная голова. Плащ Воина стал меньше и не таким красивым, как раньше, но все еще был похож на гигантский лепесток шиповника. Мышонок был очень рад, что все закончилось благополучно. Засмотревшись на белку, щеголявшую новым, красным хвостом, он не заметил, как подошел слишком близко к краю провала. Неосторожный шаг – и он с громким воплем полетел в дышащую морозом черную бездну. Мышонок вскочил. Сквозь распахнутое окно в спальню проник холодный ветер, который его и разбудил. Мышонок, ежась, вылез из-под одеяла и захлопнул ставни. «Неужели все это был только сон?», - подумал он. До утра этот вопрос не давал ему уснуть . Едва закончив завтрак, мышонок побежал на чердак. Все было почти так же, как вчера, но присмотревшись, он понял, что все звери рядом с дырой целы и невредимы. Он смог отыскать и краснохвостую белку, и зайца с алой головой. Придвинув к окну стол и забравшись на него, мышонок уставился на верхний угол витража. Там, по-прежнему маскируясь среди бутонов, сидел Воин. Его плащ стал немного короче. С тех пор минуло несколько сезонов. Витражу доставалось еще несколько раз – однажды, во время осады Рэдволла, стрела пущенная хищниками выбила небольшой фрагмент, в другой раз стекло пострадало от града. Каждый раз мышонок бегал проверять витраж, и каждый раз убеждался, что все стеклянные звери целы. А плащ Воина становился все меньше и меньше... Это снова была зима. Глупая сорока, увидев отблеск солнца в стекле, шарахнула по нему клювом и выбила очередной осколок. Мышонок как всегда побежал проверить витраж. Все звери снова были невредимы, но Воина теперь хорошо было видно в его любимом углу – алый плащ полностью исчез. Мышонок ушел с чердака – в этот день звери праздновали Середину Зимы, и он не хотел пропустить праздник. Но на следующий день лапы снова привели его знакомой дорогой в любимую галерею. В этот раз он вел с собой мастера-Кротоначальника. Решение расстаться с дорогой сердцу тайной было непростым, но желание помочь жителям стеклянного царства оказалось сильнее. Пока толстенький крот пытался распахнуть пошире узкую дверцу, мышонок первым проскользнул внутрь. Ему сразу же показалось, будто что-то изменилось в витраже - словно повсюду появились крохотные белые точки. Он перевел взгляд на Воина и охнул. У того снова был плащ! Не алый, но пестрый, состоявший из сотни крохотных лоскутов-осколков. Теперь мышонок понял, что это были за точки – каждый зверь на витраже отдал крохотную часть своей одежды на новый плащ для своего защитника. «Хурр, ну и кр-расотища!» - раздался возглас наконец-таки справившегося с дверью мастера. С той поры и у мышонка, и у жителей витража все было хорошо.
  2. 2 points
    Покров полностью является следствием так называемого воспитания. С одной стороны - вечно отмазывающая его от всех обвинений яжмать Бриони, внушающая мелкому, что на него наговаривают, потому что он хищник, а на самом-то деле он хороший, с другой - недоверие всех остальных, типа, раз ты хищник, то от тебя только и жди беды. Шансы, что при таких условиях вырастет кто-то вменяемый и хороший, не слишком высоки, независимо от происхождения.
  3. 1 point
    Оу, спасибо, ребята, очень приятно получить эти поздравления)
  4. 1 point
    Война с Котиром; первые сражения Предпосылки Первые донесения о государстве хищников, расположившемся на юге от молодой империи, поступили от бойцов воздушной разведки - соколиного дозора, глаз и ушей дальнего фронтира. Точная дата неизвестна, но считается, что первые стычки (дозорные птицы были обстреляны патрульными отрядами чужестранцев) состоялись во время закладки Агнибанда (1315-1321) и покорения Долины цветущих мхов. Организованное сопротивление и высокая технологическая оснащенность неизвестных заставила императора и совет герцогов проявить осторожность и временно отозвать воздушные отряды с линии соприкосновения, подготовив несколько отрядов обученных лазутчиков для проникновения на чужие земли с целью стратегической разведки. Главными задачами было выявление военной и промышленной мощи потенциального противника, и, по возможности - сведения о его властвующей династии. Проникновение удалось организовать проще, чем предполагалось - границы королевства, которое именовалось Котир, охранялись лишь редкими патрулями княжеских дружин. Однако, сбор сведений представил собой куда более тяжелую задачу; военные заставы и подходы к стольному граду, замку с одноимённым названием, охранялись на удивление тщательно, опытными воинами в качественной экипировке. Размеры владения так же были велики - раскинулось оно минимум на сотни миль как вглубь суши, так и в стороны между океанами. Кроме того, народ королевства крайне недружелюбно и недоверчиво относился к странникам, и полностью отрицал торговлю. Лазутчиков, отправленных в Котир под видом купцов, оставили без товара - "конфисковав" утварь в пользу королевской семьи. Таковую представляла собой стареющая королевна Цармина, её дочери и советник Ясеневая Лапа, некая лесная куница о которой удалось узнать даже меньше, чем о главе правительства. Появление сильного противника обеспокоило не только совет Анклава, но и многих купцов и ремесленников, не желавших более селиться на южных границах империи. Для стабилизации обстановки, в провинцию Агни были переброшены дополнительные армейские силы, а дружины герцога - усилены ветеранами войны за Северное Побережье. В срочном порядке возводились укрепления (именно благодаря возникшей угрозе возник один из самых крупных и боеспособных замков Анклава - форт Агни) и перебрасывались материалы. Однако, не имея точных данных о силе противника, имперское командование не рисковало выводить к фронтовой линии лучшие из своих отрядов, наполняя ряды защитников рубежа неопытными новобранцами с целью проведения "разведки боем". летом 1335-го года в Котир были направлены гонцы с целью установления дипломатических отношений и деэскалации напряженности между государствами, однако кошачья династия отказалась от переговоров, пленив посланников и выдвинув тяжело вооруженные войска к границам с целью отодвинуть присутствие Анклава за правый берег реки Калиска, негласно разделяющей нации. Как оказалось, Цармина категорически переоценила свои силы, полагая, что столкнулась с очередной волной обычных захватнических стай, время от время пребывающих с моря или через кряж Долины цветущих мхов. Её жизненный опыт диктовал стратегию "шока и трепета" - демонстрации силы, которая раннее работала достаточно успешно, мотивируя иноземцев отступить и поискать более лёгкую добычу. Не осознавая масштаба и мощи нового противника, королевна ввязалась в войну на истощение - войну, для которой Котир не имел мобилизационного ресурса. Битва Четырёх Холмов Дата: Лето Великой Охоты, 1335 Место: Правый берег Калиски, тридцать миль к западу от форта Вархаунд Силы сторон: Анклав Пяти Звёзд: ~2000 легко вооруженных пехотинцев (дружины герцога и армейские рекруты), более 500 лучников Гвардейского Имперского корпуса, 10-15 крупных боевых птиц, более 50 малых птиц - воздушных разведчиков, неизвестное количество вспомогательной пехоты и обслуживающего персонала Королевство Котир: ~300-350 тяжеловооруженных латников, ~500 тяжелых пехотинцев-копейщиков, неизвестное количество легкой пехоты, ~200 наёмных арбалетчиков Земли Льдов и Снегов под предводительством Бейна-лисы, неизвестное количество княжеских дружинников. Армии Котира форсировали Калиску почти не встречая сопротивления. Небольшие передовые отряды дружинников Агнибанда быстро отступали, а налёты имперских боевых птиц, скидывающих зажигательную смесь и флешеты, не наносили передовым частям сколько-нибудь значительного урона (хотя не раз уничтожали переправы и вредили колоннам снабжения, что сказывалось на темпе продвижения королевских войск). Вдохновлённые лёгкими победами, котирцы приняли решение продвигаться дальше вглубь провинции вместо того чтобы укрепить позиции на правом берегу реки и возвести полевые укрепления. В это время лорд Синешкур, опытная норка, возглавляющая оборону центрального сектора наступления, закрепился на возвышенностях известных как "четыре холма" широким фронтом приблизительно в полторы мили, прикрытый с левого фланга густым лесом и оврагами, а с правого - заброшенной рыбацкой деревней и размытым руслом Калиски, непроходимой для тяжелых пехотинцев распутицей. Его солдатам удалось возвести насыпи, которые служили препятствием для наступающих по основному направлению удара. Штаб полевого госпиталя был развернут дальше к северо-западу, по основному тракту, что позволяло быстро перемещать обозы. Его противниками выступал некий воевода Янтарь, дикий кот, и командиры лис-наёмников, чьи имена история не сохранила. "Двоевластие" в воинстве Котира сыграло дурную шутку, плохо сказываясь на организации сил. Уверенные в очередной лёгкой победе, королевские тяжелые латники выступили к позициям Синешкура с намерением атаковать его "в лоб" несмотря на занимаемые им главенствующие высоты. Их поддерживали наёмные арбалетчики; понимая, что им придётся штурмовать возвышенность вместе с латниками, многие из них оставили тяжелые павезы в расположении ставки Янтаря. Наступление обернулось кошмаром для атакующих; за линиями легкой пехоты Синешкур расположил предварительно переброшенных из Маршанка Гвардейских лучников, лучших и наиболее опытных стрелков Анклава. Используя длинные тисовые луки, им удалось создать такую плотность огня, что даже закованные в тяжелые латы воины Котира потеряли темп наступления. Для лисьих арбалетчиков потери оказались чрезмерно тяжелыми - и оба отряда покинули поле боя, отступая к ставке. Янтарь принял их бегство за предательство, и приказал казнить отступающих, что ещё более внесло смуту в ряды котирцев. Задержка бойцов первой линии заставила воеводу ввести в бой вспомогательные силы, практически оставляя собственные позиции без защиты. Легкой пехоте он приказал обойти укрепления с правого фланга, через заброшенный посёлок; ожидая подобного манёвра, Синешкур приказал выжечь поселение, детонировав предусмотрительно заложенные пороховые заряды и поджигая хворост силами боевого охранения. Неся тяжелые потери, воевода Янтарь был не намерен отступать; его силы атаковали войска Анклава более пятнадцати раз, но даже когда воины обессилили, кот продолжал гнать их в атаку. В то же время со стороны форта Вархаунд имперская армия подвела свежие подкрепления, возглавляемые герцогом Агнибанда, росомахой Герро Кровавым Клыком. Их поддержали с воздуха соколы и степные орлы имперских воздушных сил, отвлекая на себя огонь оставшихся стрелков противника и разбрасывая флешеты над передовой линией. Фланговый манёвр был сокрушителен; охрана ставки не смогла сдержать натиска прибывших сил, и большинство котирских командиров, включая Янтаря, были взяты в плен, в то время как Кровавый Клык продолжил наступление и ударил измотанным частям фронтовой линии в тыл. Сражение было окончено.
  5. 0 points
    За «Изгнанника» - хотелось бы обсудить эту неоднозначную книгу ещё раз. Из живности - за сородичей
  6. 0 points
    Лапусь, с др! Всего самого доброго, успешного и красочного!
  7. 0 points
  8. 0 points
    С ДР, старожил!
  9. 0 points
    Ссылка на ГДок. *** Легкий ветерок сгонял тепло уходящего дня к холодному Восточному морю. Под розовым маревом заката, средь серо–сланцевых скал по песку шел Феллдо. Решительной походкой он шаг за шагом приближался к самому черному камню на побережье – крепости Маршанк. Бывший раб намеревался бросить вызов своему хозяину. Нет, не так. Феллдо убьёт Бадранга. Под мышкой нес он связку дротиков, через плечо его на тряпичной перевязи висела верная копьеметалка. Стоило ему закрыть глаза дольше, чем на миг, и плотная вязанка начинала скрипеть, будучи сжатой с непомерной силой, а перевязь грозила порваться, охватывая вздымающиеся мускулы белки–богатыря. Каждый раз, прикрывая давно не знавшие слёз горя очи, Феллдо вспоминал, почему идет прямиком во вражью пасть. Он вспомнил крик своей мамы, открепленной от вереницы невольников и отданной аки вещь за право прохода по земле диких белок. Припомнил он вкус крови из прокушенного языка, тогда Хиск впервые высек бельчонка не хлесткими розгами, а кожаным кнутом. Заново возник в его памяти надрывный кашель постаревшего рано отца, сетовавшего на серую пыль в каменоломне, и словно вновь навалилась тяжесть и впились в лапы острые, грубые края каменного блока – Феллдо даже споткнулся на песке от такого – что нужно было носить и носить и носить… Из омута памяти всплывали к сознанию все тягости и невзгоды, всё грязное, страшное и безысходное, всё, от холодного прикосновения первых кандалов до броска последней горсти сухой земли на могилку мышонка Можжевельника, и оттого у Феллдо закипала кровь в жилах. Он шел, потому что вся эта тьма не могла быть неотмщенной. Только вчера, после похорон вскочившего под обстрелом мальчишки, он понял, что не сможет более держать себя в узде, идти к своей цели шаг за шажком, ждать и лелеять надежду на Мартина Воителя. Что если он погиб? Что если он так и не смог собрать войско, а если собрал, то придет лишь на руины лагеря Бойцов за Мех и Свободу – ведь тиран побережья рано или поздно решит выбить их оттуда, найдет лазейку к их лагерю в густых лесах и высоких скалах. Он шел, потому что уничтожить тирана нужно было немедля, но не стал ломиться к цели без подготовки. Феллдо не пошел к крепости с рассветом, ведь перед решающим боем нужно было выспаться. Участие в учениях с Баллау, Дубрябиной и неожиданно хорошим борцом Баклером дало ему нужную разминку, после же вместе с остальными ему не помешала практика в метании дротика. В конце концов, здоровяк хорошо и с аппетитом поел то, что поднесла ему Селандина со словами «моему самому сильному воину». Феллдо использовал каждую возможность, чтобы быть готовым настолько, насколько он никогда не был готов. Только под конец дня он улизнул с маленького представления труппы незамеченным. И теперь мститель вышел к южной стене ненавистной крепости. Он шел, не таясь и молча, посередине пустыря меж береговых скал, где не было укрытия от взгляда иль стрелы, но белка не страшился снарядов – опыт подсказывал ему, докуда могла долететь стрела или камень с крепостной стены, и он не подходил ближе. На фоне лиловых закатных облаков зубцы южной стены имели цвет омытых морем булыжников, но посреди строгого ритма их промежутков мешком осела какая–то фигура, судя по силуэту, стражник с копьём. Тяжелый дротик будто сам собой лёг в копьеметалку, но Феллдо, нахмурившись, подавил жажду расправиться с одним жалким бойцом тирана. Он зычно выкрикнул: – Эй, ты! – бас его был слышен в безмолвном воздухе чисто и верно. – Зови своего хозяина на разговор! У него ко мне должок. Копье подскочило вместе с мешковатым силуэтом, и добрых полминуты его владелец вглядывался в фигуру внизу. Вдосталь насмотревшись и испытав терпение Феллдо, дозорный убежал со стены. Вернулся же скоро не один силуэт и не десять. Теперь между каждым зубцом сидело по мишени для тяжелых дротиков, и Феллдо мог поклясться, как слышал тонкий скрип тетивы каждого из целящих в его сторону луков. – Ты соскучился по загону, раб? С первыми звуками этого голоса лапы беглеца затряслись, а каждая шерстинка от кончика хвоста до затылка поднялась, став жестче железной щётки. – Подойди ближе, трусливая падаль, и отвечай мне, – продолжал меж тем горностай. Больших трудов стоило Феллдо не дрогнуть голосом перед этим зверем. Он думал, что всё будет проще. – Я пришел вызвать тебя на бой, Бадранг! Ты и я. – Поглядите, ребята, раб ставит мне условия. Ну–ну, уже спускаю–юсь! Феллдо поборол себя на то время, что нужно было для хорошего броска. Со стальной твердостью и проворством эквилибриста в лапах, «раб» сделал то, что последние дни делал лучше всего – он метнул дротик, чуть разбежавшись и подпрыгнув. Смех нечисти на стенах стал на один голос тише, а спустя миг и вовсе замолк. Феллдо же отбежал назад и зычно крикнул вслед: – Твоим ребятам понравилось? Если ты, о властитель, – от собственной язвительности Феллдо захотелось сплюнуть, но голос его был тверд. – не выйдешь один на один на бой со мной немедля, то такими бросками я перебью всех твоих бойцов. Ропот на стенах достиг кончиков ушей белки–богатыря, и он, вдохнув вдосталь воздуха, вновь прокричал в сторону Маршанка: – Я сожгу склады, кухни, казармы и твой дом, паршивая ты гнида! Куда вам всем тогда будет податься?! Даже если я не убью тебя, то это сделают твои солдаты, которых ты не решился защитить сейчас, прихлопнув какую–то настырную белку! Под конец речи Феллдо позволил себе ухмыльнуться. Он заткнул копьеметалку за пояс. В его словах о пожарах почти не было блефа. Горящие дротики, особенно сдобренные смолой и особыми составами для ярких выступлений труппы «Шиповник», могли бы дать отребью побережья прикурить папоротниковых семян с достатком. Наверное, это понял и Бадранг, ибо через считанные минуты его одинокая фигура вышагивала от восточной стены в сторону пустыря. Это действительно был он, Феллдо никого бы с ним не спутал, эту походку и движения белка успел чуть ли не выучить за долгие сезоны рабства. Горностай нес на поединок круглый щит, в лапе его отсветами заката поблескивал украденный меч Мартина. Два врага встретились взглядами и на короткий миг исчезли белка и горностай, исчезли жадный до власти тиран и жаждущий отмщения беглый раб. Двое мужчин, вышедших на древнейший ритуал смертельного поединка, поприветствовали друг друга кивками, сами того, наверное, не заметив. И начался их бой. Феллдо незамедлительно, издав лишь короткий рык, метнул два заготовленных дротика, тут же доставая третий из связки. Один и другой дробным перестуком вошли в полотно щита, что не замедлил выставить Бадранг. Белка не терял головы и положился на трезвый расчет – он и не намеревался пробить такую преграду, однако теперь орудовать щитом будет не в пример тяжелее. Бадранг бросился вперед, прикрываясь потяжелевшей деревяшкой, он был безмолвен, а на его морде читалось лишь сосредоточение и желание убить. Его взгляд, впрочем, выдал ложный выпад с уколом в живот, и Феллдо парировал его дротиком, возвращая противнику молниеносный удар обожженным острием в грудь. Бадранг пошатнулся назад от отскочившего Феллдо, но устоял на песке, лишь хрипло кашлянув. Бывший раб же увидел, во что был одет тиран и что спасло его от участи быть насаженным на кончик грубого копья. Под закатным небом, прикрывая торс, плечи и бедра лорда, скромно блестела прочная кольчуга. И всё же кончик дротика «пощекотал» Бадранга, даже через броню и плотную, набитую соломой, стеганую куртку. Страшный удар могучего Феллдо проник за защиту и обагрил его оружие каплей–другой крови. И всё же он думал, что всё будет проще. Боковой выпад Бадранга, резкий, словно хлещущий кнут, чуть было не застал противника врасплох, но Феллдо выставил блок. Меч расщепил деревяшку и застрял в ней, и тогда Бадранг сделал шаг вперед в попытке потеснить и заколоть, наконец, противника. Только отскочив в сторону и отведя клинок искалеченным дротиком вправо, Феллдо удалось спастись, но его размеры сыграли с ним плохую шутку – как он не старался, холодное лезвие оставило на его боку глубокую борозду. Напоследок белка схватился за торчащий из щита дротик, оттолкнул горностая вбок и тут же бросился к своей вязанке, ведь свое оружие он отпустил. Подняв новый дротик наизготовку, он сквозь свое потяжелевшее дыхание смог различить ремарку врага: – Любишь ты этими палками всё портить, а? – судя по голосу, Бадранг почти не устал. Особо не целясь, Феллдо метнул дротик, как только успел развернуться к врагу, и третья палка стала новой проблемой в щите Бадранга. Вытянув ещё один снаряд, Феллдо сделал вид, что вновь собирается угостить противника издалека, покуда тот пытался высвободить меч из древесного клина. Тот, не будь дураком, вновь поднял щит, но белка швырнул острую палку совсем не в голову или корпус. Впервые за все сражение двух безмолвное побережье огласил крик. Темный обожженный кончик утопал в незащищенной левой голени горностая, почти пригвоздив того к забрызганному бурой кровью песку. Двое вновь встретились взглядами, с треском Бадранг освободил меч из клина и двинулся к Феллдо. Он подволакивал за собой ногу, но на его морде не было видно ни тени негодования или гнева – он лишь морщился от боли, но не отрывал взгляда от противника. Белка двинулся навстречу, с осторожностью отлепляя левую лапу от раны. Забившись шерстью, та, тем не менее, пускала теплую бордовую струйку по его тунике, вниз по широкому темному руслу, что уже успело натечь вниз к босой лапе. Впервые за вечер легкий бриз показался Феллдо по настоящему холодным, а небо тяжелым и тёмным. Блеф удался горностаю. Его противник не ожидал такого резкого прыжка с опорой на пробитую лапу. С диким рыком, несущим ярость и боль, Бадранг набросился на Феллдо с чередой яростных выпадов. Три удара оставили на толстом древке дротика зарубки, выбив мелкую щепу меж двумя соперниками. Феллдо смог неуклюже блокировать и четвертый, но железный клинок встретил не твердую древесину, но плоть, лишив белку двух пальцев на левой лапе. Слезы брызнули из его глаз сами, погружая мир в марево, но Феллдо не смел забываться, пусть даже кисть его горела одним сплошным очагом боли. Яростно заревев, он схватился за торчащий из щита дротик, он обхватил его всей той силой, что осталась в обезображенной ладони, и, отбив дротиком метящее в него острие меча вбок, потянул противника на себя, словно закручивая. Бадранг отпустил щит, не дав себя бростиь – и тогда Феллдо, перехватив его обеими лапами за торчащие дротики, протаранил горностая, не успевшего завершить взмах мечом. Здоровенный раб снес своего бывшего хозяина, словно штормовая волна одинокую шлюпку. Бадранг, кратко вскрикнув, упал и попытался отползти, загребая всеми свободными лапами песок и гальку, выставив меч, но кромка щита в ручищах Феллдо обрушилась на него как молот на гнутый гвоздь. – Марша… – уж было выкрикнул властитель, но кромка щита поставила в слове непредвиденную хрусткую точку, врезав горностаю по челюсти. Следующий удар выбил лязгнувший меч на песок. Феллдо швырнул щит в сжавшегося лорда, поджал левую лапу под истекающий кровью бок, спрятав культи пальцев в грязную тунику и поднял меч. Без брезгливости или каких–то других чувств – мало что вообще пробивалось сквозь боль и боевой раж – он пинком повернул Бадранга на спину и немедля отскочил от скользнувшей серебристым бликом смерти. В лапе тирана мелькнул маленький кинжал, по этой же лапе Феллдо с чувством рубанул, заставив коварного противника заорать, стоило под мясом показаться кости локтя, а после на эту самую лапу навалиться, перевернувшись из последних сил. Враг замер к нему спиной, скуля и трясясь. Феллдо не мог поверить, что всё закончилось. Он победил, но не понял этого. Горячка боя уходила из его головы, оставляя место тяжелой и липкой, как тесто, усталости и сладкому чувству, но то было не похоже на холодное злорадство мести. Нет, Феллдо чувствовал нечто, чего был часто в жизни лишен. Нечто похожее на глоток воздуха на выходе из подкопа Грумма или звук чистого голоса Кейлы, впервые получившего свободу и очутившегося в лагере комедиантов, или радость Брома, чей безрассудный план сработал почти идеально. «Победный триумф», – подсказала ему память голосом Баллау. Чувствуя под своей грязной мозолистой стопой исходящую потом шею Бадранга, Феллдо согласно кивнул и улыбнулся. – Я победил, – спокойно сказал он Бадрангу, на что тот промычал что–то, силясь подвигать сломанной челюстью. – В конце концов, победил! Всё то, что он представлял в своих горячечных мечтах о мести, как он засекает Бадранга насмерть розгами, как набивает ему в глаза и рот песка, пока он не задохнется, все темные и злые образы, что услужливо подсовывала ему память каждую ночь на свободе – всё стало таким неважным. Каждым днем он думал, что он побеждает, дабы отомстить мучителю, Феллдо шел сюда, движимый этой мыслью, но оказалось… – Я мстил тебе, чтобы победить. Он победил ради тех, кто учил и учился сегодняшним днем в его лагере, победил ради концертов «Шиповника», смеха Селандины и стряпни Гоучи, шутливого гонора Баллоу и простоватых манер Дубрябины. Как глупо было с утра готовиться с ними лишь к какой–то мести, видеть в них лишь знания да напарников его «миссии мщения». Они-то и были целью, и к ним сейчас Феллдо очень хотел вернуться – боли пришлось потесниться и дать место легкой тоске. Для Бадранга же места не осталось. Он отнял у многих зверей их лучшие сезоны, а значит, пусть не отнимает более у Феллдо ни секунды. Теперь он ему не невольник, ни телом в кандалах, ни духом, заполненным жаждой мщения. Клинок Льюка Воителя опустился на шею поверженного лорда дважды, для верности. Вытерев меч о труп, Феллдо пошел к своим. *** До лагеря в Южных Скалах Феллдо не дошел, но очнулся он на лежанке из мягкого мха, покрытого чистой тканью, под цветастым шатром, в котором без труда узнавались узоры труппы "Шиповник". Пробуждение застало его среди друзей, выдвинувшихся тем вечером за ним вослед, отбивших его от преследовавшей раненного героя нечисти и принесших своего богатыря в лагерь, израненного и измотанного. В тот день, когда Феллдо смог встать на ноги во многом благодаря возмужавшему лекарю Брому, Баллау собрал всех у импровизированной сцены, комедиантов и рабов, а также зверей из армии пришедшего на подмогу Мартина. На земляном помосте Феллдо, под аплодисменты толпы, передал меч Льюка тому, чьим он был по праву, Мартину. Торжественная формальность длилась недолго – мышь-воитель и его подруга Роза уже не раз навещали Феллдо в лазарете и знали о мече. «Пожалуй, это самое, Баллау устроил этот цирк только чтобы, хурр, найти повод набить живот, вот так!» - блеснул по этому поводу своей кротовьей логикой Баклер. Однако последовавший лесной пир оставил частичку радости и победного задора Феллдо каждому доброму зверю. Впереди ждало много труда и даже не кончились ещё бои – нужно было добить разбежавшуюся по лесам и болотам из крепости нечисть – но сейчас Феллдо было хорошо. А потом… Свадьба Мартина и Розы станет новым светлым штрихом в его памяти. Он увидит, как Маршанк из крепости бандитов и подонков вырастет в прекрасный торговый город, узнает семейное счастье с Селандиной, что подарит ему двойню, и услышит немало добрых слов о Броме Целителе, ушедшем одним днем на юг, в Страну Цветущих Мхов, нести мир и просвещение. Феллдо ждала впереди хорошая жизнь. Нет, не так. Феллдо обязательно обретет своё счастье.
  10. 0 points
    На голове его колпак, А в лапах крышка и черпак. Обозван кем-то крысой он, В полевки был переведен Зверей он кормит круглый год И песни славные поет! По! Вар! Су! Гам!
This leaderboard is set to Moscow/GMT+03:00
×