Мама

[Greedy]

Одинокая хищница спасает своих детей от надвигающейся зимы.

[Greedy]

Горностаиха Кровохлёбка замерла у самого выхода из норы, прижав уши к угловатому черепу. Сырая земля отдавала горечью гниющих листьев и ржавчиной. Тонкие ноздри судорожно втягивали воздух. Привычные ароматы смол и прелой хвои стушевались. Тут пробивался чужацкий, тошнотворно-сладкий запах. Запах розовой воды, льняного масла и свежевыпеченного хлеба.

Где-то вдали, за плотным ковром папоротников, мерно хрустели ветки. Тяжёлые, сытые шаги. Такие не прячутся. Это их лес. Бряцание полированной стали. Перестук камешков в поясных сумках. Шорох чистой, выстиранной ткани. Дозор благородных зверей.

Она бесшумно попятилась в темноту лаза. Живот заскользил по гладко утрамбованной глине. Горностаиха аккуратно задвинула за собой полог из сплетённого лапника. Щель во враждебный мир исчезла.

Здесь, под узловатыми корнями мёртвого вяза, было тепло и сухо, но жутко тесно. Убогое жилище. На стенах клочьями висел сухой мох и колючий пух чертополоха. На узловатом корне, торчащем прямо из земляного свода, болтался пучок жухлых трав. Они давно потеряли свой дух. В углу тускло поблёскивала треснувшая глиняная плошка с мутноватой дождевой водой. Рядом притулился кувшин с щербатым горлом, заткнутый куском свёрнутой коры. Возле него сиротливо жались друг к другу сплетённые из веток корзинки. Пустые. Последние скудные сокровища — горсть сморщенных ягод ежевики да жёсткие шляпки старых грибов — она съела недавно. Сосущая боль в животе не ушла.

В самой большой корзине, в глубине норы лежал обрывок грубого шерстяного плаща, стянутого с мёртвого крота. Зарывшись в этот колючий плащ, спали двое. Глина на полу была холодной. Воздух был стылым. А они были обжигающе-горячими. Они пахли молоком и юным пухом. Под тонкой кожей отчаянно бились крошечные венки. Два крошечных, ещё слепых комочка в редком белесом пуху. Их дыхание было таким тихим, что горностаихе приходилось то и дело прикладывать холодный нос к их тёплым бокам. Убедиться... Живы.

Один из малышей тихо пискнул во сне, засучил тонкими, почти прозрачными лапками. Она мигом оказалась рядом. Кровохлёбка свернулась клубком. Худое, но тёплое тело укрыло их. Шершавый язык бережно прошёлся по макушкам детёнышей, приглаживая белесый пух. Самочка завозилась, доверчиво тычась мордочкой ей в живот, и вдруг издала слабый, едва слышный звук:

— Ма-ма...

Первое слово. Звук разлился по норе каплей летнего цветочного мёда. В груди что-то повернулось, медленно, неспешливо. Тепло. Тугой комок голода растворился на этот миг.

— Да, моя милая. Мама тут. Мама рядом...

Порыв ветра качнул полог у лаза. По спине Кровохлёбки пробежала дрожь.

Горностаиха всмотрелась в тонкую щель выхода. Косые лучи света, падающие на глиняный пол, переменились. В них больше не было мягкой, пыльной позолоты уходящей осени. Свет стал мертвенно-бледным, водянистым и холодным, как рыбья чешуя. Вслед за изменением света пришёл и запах — острый, колючий аромат металла и битого льда. Воздух стал стеклянным, режущим ноздри. Скоро грянут настоящие заморозки. Ледяной сквозняк уже пополз по полу, обжигая голые подушечки лап. Кровохлёбка обернулась к гнезду. Её затрясло, зубы невольно выбили мелкую дробь. Она сжала челюсти, с болезненной тревогой глядя на то, как слабо вздымаются крошечные бока под редким пушком. Этот ледяной свет был предвестником верной смерти для её детей.

Деревья бросали последнюю листву. Лес умирал. Зима дышала в горло её норы.

Она ушла бы до первых жёлтых листьев. Но щенки. Совсем голые, беспомощные. Они бы окоченели в первый же день пути. Кровохлёбка ждала их первой шёрстки, когда лапки окрепнут. Теперь выбора нет. Зимовать здесь нельзя. Эта неглубокая нора превратится в ледяную могилу.

Надо уходить. На юг. Туда, где за грядой лесом ревел холодными водами Великий Южный Поток. К единственной надежде.

Кровохлёбка втянула носом ледяной сквозняк и повернула голову в ту сторону, где за толщей земляных сводов лежал юг. Она не знала, что ждёт их за Потоком. Не было ни проводника, ни карты, ни даже старых сказок. Только чуйка.

Там солнце дольше лежит в кронах деревьев. Там земля не промерзает до состояния камня. Мягче земля — жирнее коренья и больше сонных жирных голубей. Там есть тепло. Тепло — это еда. А еда — это жизнь для её щенков.

Она плотно сжала челюсти, обнажив острые резцы. Иллюзий не было. Не она одна такая умная. К тёплым берегам Потока сейчас наверняка стягивается всякая лесная шваль. Голодное, отчаявшееся и злое зверьё. Чтобы отвоевать для своих детей клочок не промёрзшей земли, ей придётся рвать чужие глотки. Придётся убивать за каждую корку льда, под которой прячется добыча.

Но там за жизнь можно драться. В этом лесу можно было только умирать.

Она двигалась быстро и бесшумно. Худое, высушенное голодом тело горностаихи напоминало натянутую тетиву. Под летней бурой шкуркой, сквозь которую уже пробивался редкий белый подшёрсток, резкими тенями проступали ребра. Острая морда с ввалившимися щеками была отмечена парой шрамов на подбородке, а левое ухо с чёрными пятнышками надорвано в давней грызне.

Кровохлёбка накинула на узкие плечи старый, протёртый почти до дыр серый плащ и туго затянула на талии жёсткий кожаный пояс. К нему она привычным движением прикрепила грязный парусиновый мешочек. В него торопливо отправились последние сокровища: пучок сушёного тысячелистника, чтобы останавливать кровь, пара кусочков сосновой смолы и жёсткий корешок от лихорадки. Всё, что могло пригодиться в долгом переходе.

Затем она склонилась над гнездом.

Два комочка жались друг к другу, ища исчезнувшее материнское тепло. Слепые мордочки доверчиво тыкались в пустоту. Горностаиха зажмурилась на секунду. В груди развернулся тугой, болезненный узел. Милые её сердцу, крошечные, беззащитные. Их ушки напоминали полупрозрачные чешуйки последних осенних цветов, а лапки были такими тонкими, что казались прозрачными на просвет.

Она осторожно, стараясь не разбудить, завернула их в кусок кротового плаща. Скрутила плотный, тёплый кокон. Надёжный свёрток, который удобно подхватить в любую секунду. Но пока она оставила его в гнезде. С грузом в лапах она будет слишком неповоротлива, а цена ошибки — три жизни. Сначала нужно разведать путь.

Очередь оружия.

Она потянулась когтистой лапой к своему луку. Тёмный ясень был отполирован долгими часами заботливых прикосновений. Тетива из высушенных кишок была туго натянута. Три добротных стрелы с неровно обколотыми кремнёвыми наконечниками легли в колчан из коры.

Нож — обломок металла, рукоятью которому служила плотно обмотанная вокруг хвостовика сухая змеиная кожа. Она провела подушечкой пальца по выбеленному щербатому лезвию. Хищная сталь.

Впереди лежал лес. По нему вальяжно ходили правильно рождённые для этой земли звери. Благородные. Они громко говорят. Обсуждают урожай репы, как вкусно сегодня кроты приготовили грибную кулебяку или ещё какую чепуху. Но стоит им заметить её, и они сразу покажут место одинокой матери в их мире. Бегущая мишень для пращи. Чучело для копья. Безымянное зло, за смерть которого они вечером с лёгким сердцем поднимут кружки в своих светлых, натопленных трапезных.

А в тени гниющих буреломов её ждали такие же, как она. Отчаявшиеся, озлобленные твари. Кровохлёбка невольно почесала шрам на плече. Память о ласке, которую ей пришлось заколоть пару недель назад, когда та разнюхивала у норы. Такие, не почесавшись, перережут ей горло за горсть орехов или пень с опятами. А с её детёнышей снимут их нежные шкурки на чехлы для походных фляжек. Чтоб грог на морозе не стыл.

Она плотно поджала тонкие губы, чувствуя на языке солоноватый привкус. Три стрелы, заточка и голодная мать. Хватит ли этого против всего мира?

Должно хватить. Обязано.

Изменено 1 час назад пользователем Greedy

[ОКО 75]

Так-с, что могу сказать ... Атмосферное начало и многообещающая попытка показать изнанку мира Рэдволла глазами хищной стороны, причем не с эпическим размахом и не глазами предводителя армии, а в самом что ни на есть обывательском смысле. Судя по заявленной теме и атмосфере, нас ждет история в духе "Белого Клыка" Джека Лондона - о звере который выживает как может и ищет свое место в суровом мире. Тем более что Кровохлёбка мать и это добавляет ей очков в читательских глазах. 

В общем буду ждать продолжения, посмотрим в какую сторону свернет эта история: будет ли она драматичной и короткой или продолжительной и с жизнеутверждающим концом. Вдохновения и успехов на Творческом Пути.)) 

[Greedy]

ОКО 75

Спасибо за отзыв и пожелание)

2 часа назад, ОКО 75 сказал:

нас ждет история в духе "Белого Клыка" Джека Лондона

Ах, ну это слишком высокая планка ожиданий от простой истории без особой задумки под ней. Кровохлёбка идёт, и невзгоды валятся, а она превозмогает. 

[Greedy]

***

Она выскользнула из норы одна. Взгляд метнулся во тьму, к малышам. Но маршрут надо строить одной.

Лес стал прозрачным и предательски звонким. Опавшая листва покрылась инеем. Она хрустела под любой неосторожной лапой, словно горсти ореховых скорлупок. Горностаиха текла между корнями. Серая, грязная талая вода перетекала от тени к тени.

В полумиле к югу она нашла то, что искала. Исполинский, раскидистый вяз-патриарх вздыбливал землю узловатыми корнями. Под одним из таких корней зияла глубокая чёрная щель. Она была скрыта от чужих глаз густым завалом валежника. Идеальный тайник.

Она вернулась. Дети спали. Изморозь на листьях снаружи уже была розовой от солнца. Кровохлёбка бережно подхватила шерстяной свёрток из кротового плаща. Грубая ткань пахла пылью. Сквозь неё передавалось пульсирующее тепло крошечных сердец. Она выбралась наружу, прижимая драгоценный груз к животу.

Каждый мускул под худой шкурой был натянут тетивой. Она припадала к земле. От камня к камню. От куста к кусту. От ствола к стволу.

Ветер принёс запах. Печёные яблоки. Тёплый сидр. Чистая шерсть.

Горностаиха замерла под мёрзлым, ещё не сбросившим листву папоротником. Она вдавила себя в грязь, вжимая детей в живот. В двадцати шагах, на широкой лесной тропе, показался патруль. Две плотные выдры в щегольских зелёных туниках поверх кольчуг и белка с тяжёлым копьём. Они шли вразвалочку. Смеялись. Свежий утренний мороз лишь сиял на их усах.

— ...говорю тебе, к полудню точно пойдёт снег, — пробасила одна из выдр, похлопывая лапой по животу, обтянутому добротным сукном. — Скорей бы смениться. Кухня обещала пироги с ежевикой к обеду.

Вторая выдра, совсем ещё молодая и угловатая, раздражённо пнула комок мёрзлой земли.
— Дались тебе эти пироги. Мой старший сейчас с Командором на восточном рубеже. С воробьями весточку слал, разбили, говорит, ту орду оборванцев наглухо! Гнали их от Кочки до самой Мшистой! А отец меня не пустил, представь. Мал ещё, говорит. Но можешь, мол, подранков ловить по кустам. Расползлись по всему лесу. Работа для героя, ага...

Белка усмехнулась в седые усы, небрежно сшибая древком копья сухую шляпку гриба.
— Ты ему спасибо скажи. Те негодяи успели много доброй крови попить, прежде чем их к реке прижали. Загнать в угол нечисть — дело нехитрое, а вот без глаза при этом не остаться... Смотри в оба, малой. Оборванцы сейчас злые, терять им нечего.

Кровохлёбка лежала неподвижно. Холод от промёрзшей земли проникал сквозь тонкую, по-летнему редкую шкуру прямо в кости. Скудная пища не дала нарастить ни подшёрстка, ни спасительного жира, и ребра под перевязью выпирали острыми дугами. Но там, на груди, где бились два маленьких сердца, было обжигающе горячо. Один из детёнышей во сне чуть пошевелился. Свёрток едва заметно дрогнул.

Пальцы горностаихи до боли, до белых костяшек впились в ткань кротового плаща. Мёртвой хваткой. Белка всего в десяти шагах непринуждённо поигрывала тяжёлым копьём с широким стальным наконечником. На отполированном металле плясали розовые лучи солнца. Одно движение. Один случайный, слабый писк из-под грубой ткани, и это копье с влажным хрустом войдёт в свёрток. Насквозь. До самой земли. А молодая выдра, которой так не хватало подвигов, радостно побежит в тёплое аббатство рассказывать за ежевичным пирогом, как они ловко добили ещё одну бродячую тварь.

Кровохлёбка до боли в челюстях стиснула зубы, вжимаясь щекой в ледяную грязь. Немигающий взгляд следил за толстыми, добротными ботинками, уверенно ломающими хрустящий иней. Запах резкой, чужой для леса чистоты от их туник забивался в ноздри. Она задержала дыхание, слившись с мёрзлым корнем, всем телом подавляя дрожь, когда широкая подошва опустилась в пяди от её носа.

Патруль прошёл мимо. Их смех и уверенные голоса ещё долго висели в прозрачном воздухе.

Кровохлёбка подождала, пока тропа не опустела. Не чувствуя обмороженных пальцев, она рванулась вперёд. Лёгкие обжигало, лапы проваливались в ледяную корку, но она остановилась лишь тогда, когда юркнула в спасительную тьму под корнями огромного вяза.

В щели пахло прелой древесиной и мокрой землёй. Кровохлёбка свернулась неровным полумесяцем, подставив впалый живот слепым, жадно ищущим мордочкам. Прикосновение влажных губ и беззубых дёсен отозвалось тягучей болью. Молока почти не было. Дети сучили тонкими лапками. Их крошечные коготки месили её свалявшуюся шерсть, словно пытаясь выдавить из материнского тела саму жизнь. Она закрыла глаза, вслушиваясь в их тихое, отчаянное чавканье. Каждый глоток вытягивал из неё остатки сил.

Сонные малыши наелись тем немногим, что было, наконец. Мягкие комочки отвалились от её живота. Она вложила их обратно в их грубую колыбель. Они заворочались в шерстяных складках кротового плаща, согревая друг друга.

Кровохлёбка осторожно высунула нос из щели под корнем. Снаружи падали первые, редкие снежинки, прямо на покрытые сталью инея листья. Одна обожгла холодом её чёрный нос. Холодная. Она дождётся сумерек и двинется дальше.

Хруст раздался совсем близко. Не мерный, уверенный шаг дозорных, от которого мелко дрожит земля. То было тяжёлое, суетливое топтание. Оно споткнулось о скрытый под снегом корень. Кто-то жалобно ойкнул и шумно, с присвистом, втянул носом морозный воздух.

Горностаиха замерла. Ветер швырнул ей в морду густой, дурманящий запах. Так пахло не от лесного зверя. Это был обволакивающий дух чего-то жирного, тёплого и неестественно сладкого — словно от перезревших на солнце ягод, но плотнее, сытнее. Примешивался и незнакомый, чистый аромат сухих цветов, въевшийся в чужую одежду. У неё во рту мгновенно скопилась едкая голодная слюна, а желудок свело болезненным спазмом.

Она бесшумно выскользнула из-под корней вяза и припала к мёрзлой земле за кустом терновника.

В десяти шагах от неё топтался аббатский увалень. Откормленная, рыхлая мышь в синей тунике. Кровохлёбка скривилась. Висящее брюхо почти скрывало добротный пояс. На нём болтался тяжёлый колун. И как его только подняли эти изнеженные лапы?

Он вёл себя шумно и жалко. Не дозорный, точно. Обычный сытый благородный зверёк, нацепивший железку. Играет в героя. Гордость Цветущих Мхов. Кровохлёбке хотелось сплюнуть. Дрожал теперь от каждого шороха в сгущающихся сумерках.

— Эй!.. — пискляво, срывающимся от страха голосом позвал парень, кутаясь в плотный плащ. Дозор высматривал. — Ребята? Вы где? У меня лапы замёрзли!

Он переступил с лапы на лапу. На его поясе тяжело стукнул по бедру туго набитый полотняный мешочек. Запах выпечки стал невыносимо острым.

Кровохлёбка смотрела на него из темноты. На эти круглые, трясущиеся щеки. На толстую, нежную шею. На добротный толстый плащ. Стёганый, наверняка подбитый мягким пухом. Целый кусок тёплого неба, в который можно укутать обоих её малышей так, что никакой мороз не доберётся до их худеньких телец.

Ходячий шмат аббатского богатства. Сам пришёл. Сам виноват.

В груди проснулся тёмный азарт. Не нужен тут лук. Звон тетивы мог разнестись слишком далеко. Здесь нужно было действовать наверняка.

Длинные, костлявые пальцы сомкнулись на рукояти заточки. Лезвие скользнуло из ножен, словно нитка из паучьего брюшка. Зазубренный кусок стали тускло блеснул в бледном свете.

— Ну пожалуйста! — всхлипнул увалень, утирая нос рукавом чистой туники, и повернулся к терновнику спиной.

Кровохлёбка оттолкнулась задними лапами от промёрзлой земли. Ни звука. Ни боевого клича.

Грубая когтистая лапа зажала мыши рот. Хищное лезвие с влажным, глухим хлюпаньем вошло под нижнюю челюсть. Сталь царапнула позвонок. Туша тяжело осела на снег, судорожно задёргала задними лапами и затихла. От раны в морозный воздух поднялся густой, сизый пар.

Кровохлёбка работала быстро, сноровисто. Она грубо, с треском стянула с мертвеца добротный плащ. Сняла прочный кожаный пояс, срезала ножом большой лоскут чистой туники. Отличная выйдет ткань для перевязок. Тяжёлый колун и короткие, слишком тесные сапоги она оставила валяться в припорошенной снегом грязи. Кровь уже начала стынуть на подкладке плаща бурыми корками, но ей было плевать. Это было тепло. Жизнь, снятая с чужого мёртвого плеча.

Вместе со срезанным туго набитым мешочком она схватила добычу в зубы и растворилась в тенях.

Вернувшись в тесноту под корнями вяза, она первым делом укутала детёнышей в мышиный плащ. Свернула ткань так, чтобы чистая, мягкая подкладка касалась их животов. Малыши тут же зарылись в пахнущую лавандой материю. Оба довольно засопели.

Только после этого Кровохлёбка дрожащими когтями развязала тесёмки трофейного мешочка.

Внутри лежал увесистый кусок пирога с ежевикой. Ещё тёплый. Рядом покоился ломоть белого, пышного хлеба, кусок орехового сыра и горсть блестящих, засахаренных каштанов.

Она расстелила на глиняном полу лоскут чистой туники и высыпала на него каштаны, отодвинув их в сторону. Ими она будет греться в дороге, рассасывая по одному. Затем она бережно, двумя пальцами, отщипнула крошечный кусочек сладкого теста и положила на язык. Она хотела растянуть это. Закрыть глаза, позволить слюне медленно размягчить сладкий мякиш. Распробовать сладость мёда. Ягоды. Вспомнить, каково это — наслаждаться едой, а не просто закидывать в топку тела горькие коренья.

Тело предало её. Как только тягучая сладость ягод коснулась языка, рассудок пропал.

Кровохлёбка издала глухой, скулящий звук. Челюсти заработали с бешеной скоростью. Она рвала пирог и белый хлеб когтями, заталкивая огромные куски сыра глубоко в глотку. Она даже не жевала толком. Просто глотала, давилась, кашляла, но продолжала исступлённо жрать, вталкивая еду внутрь грязными пальцами. Она слизала все крошки с холстины. Судорожно выскоблила языком мешочек.

Когда хлеб и пирог исчезли, она замерла, тяжело, со свистом дыша. Желудок растянулся. Он также болел, но теперь не голодным спазмом, а острой коликой. В норе стоял запах сладких ягод и мокрой шерсти.

Горностаиха сидела на корточках, судорожно облизывая пальцы. И только теперь, когда морок безумия отступил, из её глаз хлынули слезы. Они оставляли блестящие дорожки на перемазанной ягодным соком морде. Она тихо, жалко скулила в темноту. Она просто хотела поесть спокойно. Как достойный зверь. Не как грязная тварь. А поди ж. Сожрала всё, даже не чуя вкуса.

Она позволила себе лишь пару всхлипов. Вытерев глаза тыльной стороной лапы, горностаиха сгребла с пола отложенные каштаны и спрятала их в свою походную сумку. На потом.

Кровохлёбка свернулась вокруг согревшихся в новом плаще малышей. Внизу, под рёбрами, впервые за долгие дни разливалось настоящее, плотное тепло.

Завтра будет молоко.