Вся активность

Керан и его спутники шли неспеша друг за другом, снег тихо поскрипывал под лапами. Понемногу начинало светать, и небо из тёмного почти чёрного становилось голубым. Лис остановился и вдруг заметил в лапе крысюка фляжку. Кремнешкур приложился к фляжке и сделал глоток. И как я не заметил её раньше, подумал лис. Он подошёл к крысюку и коротко спросил: «Дай, пожалуйста, я верну». Крыс подал ему фляжку. Керан поднёс горлышко фляжки к носу и почувствовал давно знакомый запах грога. Лис протянул её Кремнешкуру и спросил: «Откуда у тебя это? Только смотри не упейся, я не собираюсь тебя нести». Крысюк усмехнулся и произнес: «Я взял её с корабля и наполнил там же.Не беспокойся, от одного глотка ничего страшного не случится ». Керан фыркнул и пошёл дальше. День прошёл быстро, и солнце медленно садилось.К вечеру поднялся ветер, не слишком сильный, но ощутимый. Лис и остальные несколько раз останавливались днём, чтобы передохнуть. Керан остановился и опёрся спиной об дерево, а затем сказал: «Всё, теперь в путь только с рассветом, тут рядом небольшой овраг, в нём можно укрыться от ветра». Никому больше не хотелось оставаться на ветру, поэтому все сразу спустились в овраг, на его дне был песок. Пока заяц и крысюк пытались развести костёр, лис решил осмотреть свой хвост и привести его в порядок. Керан сел на землю и стал выбирать из своего хвоста соринки, сухую траву, веточки и другой мусор. Лис осторожно распутывал колтуны, кое-где шерсть была грязной.

ОКО 75 Спасибо за отзыв и пожелания. Рад что понравилось, и отдельно рад за то, что баллада зашла. ... А что ты ждал от ведьмы? От лисички-то? :^) Для средневековой армии, шагающей через пустоши и будучи ведомой спешащим отомстить идиотом с навыком "Логистика" в ровный 0 и опытом управления бандой оборванцев — это очень консервативный коэффициент истощения. Но да ладно, на самом деле цифра просто хорошо звучит для текста: достаточно большая для предъявы и недостаточная для того, чтобы орда разваливалась. Выбирай, тебе обоснуй ватсона или дойля. Я вообще не ориентируюсь на канон в плане точной географии и времени. На этикетке написано AU, вы знали куда совали свою голову xD Давай ещё подкинь в этой теме, чё, я не против :^P

Greedy Так, так, а вот и продолжение.)) Что сразу хочу сказать - баллада, мое почтение. Я прямо почувствовал этот средневековый дух, ритм и рифма тоже работают на атмосферу. И вот что интересно, она как будто-бы звучит пророчески, во всяком случае для меня, зверя знакомого с оригиналом: "воинство небес", "твердыни из камней", клинок "из мертвого светила" - из оригинальной книги мы помним, сколько проблем Сварту доставило Воронье Братство, об Рэдволл и Саламандастрон он в итоге обломал зубы, на а меч Мартина в книге не фигурировал, ожидая владельца в гробнице своего прежнего хозяина. Впрочем в этой АУ подразумевается что Сварт будет полагаться на Темнуху больше чем в книге, а сама лиса, будет более компетентна. Конец главы непрозрачно на это намекает. Что еще... занятно что войско Сварта десять дней в походе, а уже понесло потери и столкнулось с голодом и болезнями. По книге насколько я помню Сварт водил орду по пустыне без малого год, пока Блик огородничал на кротово-ежиной ферме. Если сейчас у него такие проблемы, то что будет через оставшиеся 355 дней? А ведь ему еще через всю СЦМ к Саламандастрону пилить и по прогнозу погоды ожидается зима 1812-го... Ну да ладно.)) В любом случае спасибо за главу, вдохновения и успехов на Творческом Пути.)) Да на здоровье.)) Рад что смог подкинуть идею.)) Я сейчас как раз обрабатываю вселенную Рэдволла через призму средневеково-фэнтезийного реализма, так что при случае могу поделить еще хэдканоном-другим.))

Да, забыл предупредить: фанфик содержит довольно подробные описания нелицеприятных актов насилия, страстей, средневековой медицины и исполнения переделанных песен. Добавлю ка и в шапку, пока ещё можно. Нельзя. Глава 2. Нагорская баллада Утро после триумфа выдалось хмурым. Огромный, тяжело дышащий с похмелья лагерь нехотя снимался с насиженных мест. Праздничный угар сменился похмельной злобой: то тут, то там вспыхивали короткие, жестокие драки за недоеденную кость или место в обозе. Слышалось глухое рычание, звон выхватываемых ножей и отборная ругань, которую десятники усмиряли лишь пинками и тяжёлыми ударами плетей. Сквозь это озлобленное брожение орда, по приказу Сварта Шестикогтя, готовилась выдвинуться на юг. Сварт стоял на небольшом каменистом холме, наблюдая, как его новая свора со скрипом впрягается в тяжёлые волокуши и телеги со скарбом покойного Криволапа. Память о прошлой ночи осыпалась, словно грязная шелуха. Он чувствовал в себе гудящую, пьянящую силу. Власть, взятая хитростью и сталью, обрела здесь свой зримый облик. Она отражалась в сотнях и сотнях тусклых, налитых кровью глаз, настороженно косящихся на холм. Она щетинилась колышущимся лесом копий и ржавых клинков, готовых по одному лишь взмаху его шестипалой лапы обрушиться на любого врага. Его размышления прервал гомон со стороны авангарда. Группа разведчиков-крыс, радостно скалясь, волокла к возвышению вождя добычу. Это были четверо пленников — старый ёж со своей молодой спутницей-мышью и пара белок в нелепых, цветастых плащах. Они жались друг к другу, судорожно поджав хвосты, а их зубы выбивали мелкую дробь. За спинами у них болтались инструменты: у старика — потёртая пузатая лютня, у юной мыши — изящная арфа-лира, а белки сжимали длинные тростниковые флейты. — Гляди, вождь, кого на тракте выловили! — гаркнул крыс, пинком бросая пленников на колени перед Свартом. — Певчие птички! Бежали на юг со всеми пожитками. От нас! Как посмели, а?! Толпа головорезов вокруг холма одобрительно загоготала. Один из сотников, кривой хорёк со шрамом через всю морду, оскалил жёлтые клыки: — Заставь их сбацать «Пляску плешивого барсука», вождь! — Ага! — подхватил горностай-телохранитель. — Пусть старик попрыгает, а девка нам станцует! — Не, коль уж девка, то про «Синеглазку Порта Маршанка», — осклабился здоровенный сотник-крыса с вырванной ноздрей. Он весело пихнул соседа в бок, оставив на чужой шерсти влажный бурый след от замотанного тряпкой пальца — ещё прошлым вечером они резались до первой крови за лишний черпак сливового вина, а теперь дружно скалили зубы. — И пусть хорошо кривляется, а не то мы им живо кишки на струны пустим! Свита разразилась хриплым, лающим смехом, хищно скаля жёлтые клыки и похлопывая по рукоятям плетей. Сварт презрительно скривился. Ему не было дела до этого писка. Он уже поднял шестипалую лапу в стальной перчатке, чтобы приказать страже выбить из менестрелей дурь и впрячь этих свежих зверей в самые тяжёлые волокуши, как вдруг, придя вместе с ароматом полыни и мирры, сознание вождя тронул голос. Глубокий, низкий, пробирающий до самых костей, он прорезал утренний гомон так чисто, словно говорил прямо в разум Сварта. — «Герр Мардерлиг». Прикажи играть эту нагорскую балладу, мой господин, — прошептала Темнуха. Сварт чуть скосил глаза. Лисица, на голову превосходившая его ростом, стояла по правую лапу в тёмном балахоне, появившись словно из воздуха. Сильнейшие самцы орды попятились на шаг, звякнув ножнами и доспехами, отводя суеверные взгляды от белых тату. Никто в здравом уме не смел задерживать взор на ведьме, тем паче стоять рядом. В её бархатном шёпоте не было ни капли праздного любопытства. Одно лишь название баллады прозвучало не как просьба, а как тонкий намёк, брошенный в ту же самую чашу, от которой он отказался минувшей ночью. Взгляд Сварта сузился. Не отрывая глаз от лисицы, он медленно опустил лапу. — Вы знаете балладу о Герре Мардерлиге? — ледяным тоном спросил он менестрелей. Старый ёж судорожно сглотнул, мелко закивав. — Г-господин... это очень старая песня... — Играйте, — оборвал Сварт. — И ежели мне не понравится, я велю натянуть ваши шкуры на барабаны. Пленники дрожащими лапами взялись за инструменты. Раздался первый аккорд — резкий, пронзительно отчаянный. Белка задала тревожный ритм, в который вплелись плачущие флейты. Старый менестрель ударил по струнам лютни, как по обнажённым нервам, и запел. Его голос взвился над грязным лагерем кристально чистой, печальной трелью: Там, где ветра секут гранит, где вечно спит весна, Шёл лорд-куница Мардерлиг, чья поступь так грозна. Сквозь мёртвый дол, где зверя нет, где лишь скользит беда, Где вместо слов звучит во тьме шипенье изо льда. В мелодию ворвался хрустальный перебор арфы-лиры. Молодая мышь запрокинула голову и запела партию Змеиной Княжны. Её чистый, звонкий голос зазвучал подобно ледяному горному ручью, пробившемуся сквозь удушливую пыль и сухость северных пустошей, заставляя замолкнуть даже грубых наёмников: Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, останься в царстве сна! К твоим ногам покорно льнёт Змеиная Княжна. Я брошу мир к твоим когтям, нарушив свой обет. Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»? Я подарю тебе леса, где стаи птиц кричат, Где плоть пернатой дичи всласть накормит всех солдат. Пшеничные поля взойдут для пира твоего, И тысячи рабов падут пред властью одного. Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, прими богатый дар! Пусть в жилах преданных солдат горит слепой пожар. Рабы склонят свои умы, исполнив мой завет. Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»? Отдам тебе пернатых слуг, охотников ночных, Что видят землю сквозь туман, быстрее стрел любых. Никто не спрячется в лесах от ястребиных глаз, Ты будешь ведать всё вокруг в любой тревожный час. Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, будь зрячим в царстве тьмы! Отныне воинством небес повелеваем мы! Покорной стаей за тобой пойдёт весь белый свет. Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»? Я замки подарю тебе, твердыни из камней, Где стража выпила мой яд у запертых дверей. Без боя крепости падут, падёт враждебный щит, В чертогах каменных моих никто не навредит. Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, испей моё вино! Нам править миром из твердынь отныне суждено! Моя корона, жизнь и плоть — я всё отдам в ответ. Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»? В моих сокровищницах спит немыслимый клинок, Его из мёртвого светила выковал сам рок. Любые латы он сечёт, как тонкий мягкий шёлк, Чтоб пред тобою пал во прах любой герой и полк. Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, разящий меч возьми! Владей безжалостной войной и жалкими зверьми! Клинок из звёзд и мой венец спасут от всяких бед. Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»? Боковым зрением Сварт уловил текучее движение. Лисица неслышно выступила из-за его спины. Когда мышь выводила последнюю строчку припева, Темнуха подняла на Шестикогтя обжигающий янтарный взгляд. Её губы беззвучно, одними лишь очертаниями повторили слова песни. «Скажи лишь слово, господин...» Голос старого ежа сурово оборвал трель спутницы: Но Мардерлиг не принял дар, презрев змеиный яд: «Коту-владыке клялся я, я не пойду назад. Мне не нужна твоя любовь и призрачный венец, Я лучше вечный странник здесь, чем в золоте слепец!» Песня смолкла. Сварт медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, раздувая ноздри. Пальцы его здоровой лапы с силой стиснули рукоять меча, побелев от напряжения, а стальные когти шестипалой с глухим скрежетом царапнули по щитку. Его спина напряглась, словно перед прыжком. Сварт поднял голову и презрительно сплюнул. — Хорошая песня, — громко, чтобы слышали все, произнёс вождь. На его губах заиграла ледяная усмешка. Он прямо встретил взгляд Темнухи. — Но герой легенды прав. Чужая магия — удел слабых. Сильному нужна только сталь. Лисица не опустила взгляд, лишь перебирая в тонких, покрытых белой вязью пальцах амулет. Сварт небрежно взмахнул закованной в металл шестипалой лапой. Та уже не пахла лечебной мазью и совсем не болела. — Разбейте их пиликалки, а самих — в постромки. Пусть тянут телеги. Под хруст ломающегося дерева и жалобный писк менестрелей, чьи инструменты превратились в щепу под коваными сапогами, лагерь пришёл в движение. Орда всколыхнулась единым грязно-бурым потоком. Заскрипели несмазанные оси тяжёлых телег, захлопали на ветру пыльные плащи, забили походные барабаны. Тысячеголосое рычание слилось с лязгом железа, оглашая мёртвую пустошь. Шестикоготь шёл в авангарде, чеканя шаг по потрескавшейся, бесплодной земле. Ветер швырял ему в морду сухую пыль, но вождь не жмурился. Его багровый плащ бился за спиной, словно рваное знамя, а тяжёлый меч мерно покачивался на бедре, отбрасывая длинную тень. Он не оглядывался на идущее следом войско. Страх перед его клинком будет гнать их вперёд лучше любых барабанов. *** Северной степи было плевать на звериный гонор. Она выпивала силы жадными глотками, высушивая глотки едкой, серой пылью и сбивая в кровь огрубевшие лапы. Десять дней спустя орда с тяжёлым скрипом ползла вперёд. Измождённые рабы с хриплым дыханием волокли перегруженные телеги, оставляя на камнях кровавые следы. Запах едкого пота, немытой шерсти и запёкшейся крови тяжёлым облаком висел над колонной, мешаясь с вонью гниющих ран. Рядом с обозом брели измождённые самки, прижимая к впалым животам скулящих детёнышей. Их некогда гладкие шкуры свалялись в колтуны, а глаза запали. Молодняк, ещё недавно огрызавшийся в драках за кусок мяса, теперь уныло тащился в пыли, роняя головы и спотыкаясь о каждый камень. Матери хрипло огрызались на надсмотрщиков, когда те замахивались плетями, готовые перегрызть глотки за своих щенков, но силы покидали и их. Тех, кто падал и больше не мог подняться под ударами кнутов, просто оставляли позади, на съедение стервятникам. Для них не было и глотка воды, стоившего дороже чужой жизни. Каждую ночь Сварт и его верные рубаки сулили сытый юг у жидких степных костерков. И с каждым пройденным лье эти слова выцветали, осыпаясь плохой краской с изрубленного щита. Сварт обещал им леса, где шум листвы не слышно за крыльями жирных голубей, амбары, ломящиеся от зерна, и покорных рабов, готовых строить для них замки. Но пока вместо сочного мяса на зубах скрипел песок, а единственной добычей были скудные коренья да редкие жухлые травы. Никто в орде не догадывался, отчего взгляд Сварта тяжелеет и наливается дурной кровью всякий раз, когда он смотрит за южный горизонт. Когда вождь подолгу замирал на каменистых кряжах, ветер приносил ему не запах будущей добычи, а призрачный смрад немытой шерсти и сырой земли. Пальцы покалеченной левой лапы рефлекторно поджимались, фантомной болью напоминая о дне, когда тяжёлая дубина беглого раба опустилась на его когти, с хрустом дробя кость. Тот полосатый выродок-барсук, чью спину он сам не раз исполосовал кнутом, осмелился поднять оружие и уйти живым. Каждое утро, с глухим лязгом затягивая ремни на стальной перчатке, Шестикоготь молча клялся, что найдёт беглеца, даже если для этого придётся выжечь весь юг дотла. Эта невысказанная, всепоглощающая ярость питала его лучше любой похлёбки. Орда же не ведала о буре обиды в душе вождя. За спинами его цепных псов с каждым днём все громче зрел глухой, злобный ропот. Старые рубаки Криволапа, чьи шкуры были исполосованы шрамами в десятках стычек, всё чаще спотыкались, тяжело опираясь на древки копий и сплёвывая густую, пыльную слюну. Они исподлобья косились на развевающийся впереди плащ, сбивались в кучки на коротких привалах и обменивались хмурыми взглядами, многозначительно поглаживая истёртые рукояти тесаков. Никто из них не понимал, ради чего они глотают песок. При прошлом вожаке они не купались в роскоши, но в котлах всегда булькало жестковатое мясо, а по ночам можно было спать у костра, не боясь околеть от холода. Лагерь стоял крепко, дань с окрестных полёвок и кротов собиралась исправно, не товаром так рабами, и тащиться через гиблые пустоши не было ни малейшей нужды. Теперь же их гнали вперёд, как безмозглых жаб, обещая золотые горы, которые на деле оборачивались лишь кровавыми мозолями, павшими от истощения щенками и брошенными в грязи пожитками. — Привал! — прохрипел сотник, и этот крик прокатился вдоль колонны. Телеги со стуком остановились. Измученные звери, и забитая мышь-раб, и матёрая крыса, мешками валились в дорожную грязь, даже не пытаясь найти укрытие в тени редких кустиков. Самки громко причитали. Воины бросали щиты в пыль, припадая к худым бурдюкам, лакая отдающую тиной и прелой кожей воду. Сварт стоял на каменистом возвышении, опершись на рукоять меча. Его пурпурные и зелёные полосы на морде потускнели, смешавшись с дорожной пылью и потом. Шерсть на его загривке топорщилась сама собой, а нос хищно раздувался. Воздух стал сухим и ломким, как старый пергамент. Чуйка предвещала беду. Ветераны Криволапа не стали сбрасывать поклажу и щиты. Они сбились в плотную, щетинистую стену, их лапы намертво вросли в ремни истёртых деревянных щитов, а пальцы нервно поглаживали рукояти тесаков. Из самого центра этой напряжённой, дышащей злобой массы медленно, как поднимается из ила хищный ящер, выступил Хорг. Это был огромный, широкоплечий хорёк, чья шкура бугрилась узлами старых шрамов. На его левом плече кривилась выцветшая синяя татуировка — скалящийся череп. За его спиной, словно тёмные силуэты, бесшумно выросли ещё пятеро матёрых рубак. Хорг сделал несколько тяжёлых шагов к возвышению. Его лапа легла на навершие палаша. — Долго ещё мы будем жрать эту пыль, Сварт? — рявкнул он, разорвав тишину. Он бросил это имя без титулов с вызовом, сплюнув под ноги вождю. — Ты кормишь нас сказками про богатый край, но пока я вижу только стёртые лапы и впалые бока! Мы уже с три дюжины зверей оставили в пустоши! Самок оставили, щенков! При Криволапе мы сидели в тепле и жрали мясо! Куда ты нас тащишь, шесть пальцев?! Лязг оружия стих. Сотни красных от пыли глаз устремились на возвышение. Ветер упал, словно сама пустошь затаила дыхание перед броском. Личная охрана Сварта инстинктивно подалась вперёд, перехватив древки копий так, что дерево захрустело под когтями, но Шестикоготь резким движением изуродованной лапы осадил их. Никто не издавал ни звука; было слышно лишь, как тяжело ухает кровь в висках да сухо поскрипывает иссушенная кожа доспехов. Сварт не стал тратить время на пустые речи. Он медленно потянул меч из ножен. Хорг хищно оскалился, выхватывая палаш для широкого замаха. Дуэль была быстрой. Сварт метнулся вперёд смазанной тенью. Левая шестипалая лапа Шестикогтя, закованная в жёсткий металл перчатки, мёртвой хваткой вцепилась в лезвие чужого клинка. Прежде чем хорёк успел дёрнуться, здоровая лапа Сварта сделала короткий выпад. Тяжёлое лезвие с омерзительным хрустом разрубило кольца кольчуги на воротнике и глубоко вошло в горло бунтовщика. Хорг захрипел, выкатив глаза. Сварт рванул клинок на себя, разжал пальцы на чужом палаше и отшвырнул тело пинком. Пятеро приспешников дёрнулись вперёд, но тут же замерли, наткнувшись на выставленные копья личной стаи вождя. Сварт холодно наблюдал, как жизнь покидает тело ветерана. Кровь потоком заливала степную пыль, превращая её в багровую грязь. Хорг сучил лапами в агонии, размазывая её под собой под взгляды сотен замерших глаз. Вождь нарочито медленно обтёр окровавленный клинок о плащ Хорга и со звоном вложил меч обратно в ножны. — Кто ещё хочет вспомнить, как хорошо было при Криволапе? — ровным голосом спросил он. Нападавшие попятились, опуская глаза. Над пустошью повисла мёртвая тишина. Пятеро приспешников Хорга всё ещё судорожно сжимали оружие. Сварт не стал поднимать на них лапу. Он просто прошёлся по замершим ветеранам тяжёлым, немигающим взглядом, и этого оказалось достаточно: один за другим они разжали побелевшие пальцы. Тесаки с глухим стуком попадали в пыль. Сварт презрительно отвернулся от них — эти пятеро не стоили даже того, чтобы ждать от них удара в спину. Вкус победы, впрочем, быстро осел на языке сухой желчью. Вождь смотрел, как северная земля жадно впитывает кровь хорька, оставляя лишь сухое грязно-бурое пятно. Он поднял глаза на орду, ожидая увидеть благоговейный трепет, но встретил лишь сотни пустых, запавших глаз. Сегодня их глотки сковал вид его окровавленного клинка. Завтра десять голов на пиках заставят склониться эти сотни на обречённом марше. Однако рано или поздно голод и жажда сожрут их страх перед смертью. К жестокости обвыкаются, Сварт не понаслышке знал. Придёт момент, и обезумевшая масса просто растопчет его числом. Сталь безупречно резала плоть. Сталью нелья было накормить тысячу глоток и удержать их в узде. Раскалённый ветер швырнул в лицо горсть песка, принеся с собой сквозь вонь пота и немытой шерсти тонкий, чужеродный аромат жжёной кости. Взгляд Сварта скользнул поверх сгорбленных спин и зацепился за каменистую гряду на краю привала. Нависающий утёс отбрасывал глубокую, густую тень. Бойцы скулили и грызлись за жалкие серые клочки прохлады под днищами телег, но под каменным навесом была редкая тишь, а вокруг него зияла мёртвая полоса раскалённого песка. Ни один зверь не смел переступить невидимую черту и приблизиться к расщелине, где сидела Темнуха. Сварт сглотнул сухую пыль. Горло мучительно саднило. Память некстати подкинула влажный, дурманящий запах тёмного черничного вина в кубке, который лисица протянула ему в ночь его триумфа. Желваки на скулах Шестикогтя вздулись под слоем грязи. Он медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, опустил ладонь с рукояти клинка. Тяжёлые кованые сапоги с хрустом вмяли раскалённый гравий, пересекая границу чужого страха. Злое солнце степи ударило в спину в последний раз, прежде чем вождь шагнул под каменный свод. Густая тень сомкнулась над Свартом, и прохлада обняла его. *** Ступив под каменный свод, пропитанный запахом полыни, он застал лисицу не одну. В прохладном полумраке расщелины, освещённом лишь багровыми углями небольшой походной жаровни, сидел тощий крыс с вырванной ноздрей, что давеча потешался над менестрелями. Рядом с ним на коленях елозила тучная крыса — его жена. По её суетливым движениям и затравленному взгляду было ясно, что именно она притащила упирающегося мужа к «ведьме». — Лапа-то чёрная! — причитала она, то и дело вытирая нос грязным рукавом. — Ночью стонет, не спит! А воняет-то как, госпожа... Сделай милость, подсоби! Сварт раздражённо рыкнул. Здоровая ладонь привычно легла на рукоять меча — вышвырнуть этот мусор вон, чтобы не отнимали время. Но Темнуха, даже не повернув головы к входу, замерла. Её правое ухо чуть дёрнулось, уловив лязг доспеха. Лисица медленно, плавно развернула кисть тыльной стороной вниз, открывая беззащитное запястье в жесте абсолютной покорности, и едва заметно склонила голову. Пальцы Сварта, уже стиснувшие рукоять, медленно разжались. Ладно, он даст ей эту милость. Хорёк скрестил лапы на груди и отступил назад, растворившись в густой тени. Темнуха склонилась над крысой. В спёртом воздухе расщелины действительно висел густой, сладковатый смрад гниющего мяса. Лисица холодными, цепкими пальцами взяла лапу сотника. Грязная тряпица на его пальце давно пропиталась сукровицей и гноем. Кисть выше костяшек покрывали багровые и угольно-черные пятна. Темнуха с силой надавила когтем на вздувшуюся плоть. Раздался тонкий, влажный треск лопающихся под кожей пузырьков — звук настолько чужой, что он с лихвой перекрыл сдавленный стон сотника. — Идиот, — бросила Темнуха, выпуская гниющую лапу, словно кусок падали. Сотник побледнел под слоем пыли на морде, не смея поднять глаз на лисицу с белыми татуировками. — Пришёл бы три заката назад — отняла бы палец, — в голосе Темнухи не было и толики того привычного Сварту гипнотического бархата. Был лишь холод отточенной стали. — Сейчас придётся отнять лапу по локоть. Жена сотника ахнула, бросаясь грудью на голый камень. — Госпожа хорошая, как же так?! Как воину без руки? Он же у нас кормилец! Может, припарочками какими? Травками вытянуть? Лисица даже не посмотрела на скулящую самку. Она грациозно повернулась к маленькой походной жаровне, вытащила из углей кинжал, лезвие которого светилось вишневым жаром. Прежде чем сотник успел дёрнуться, Темнуха неуловимо быстрым движением ткнула раскалённым остриём в почерневший кончик его пальца. Раздалось тихое шипение горелого мяса. Жена взвизгнула, закрывая морду лапами. Но сотник лишь расширил глаза, с ужасом глядя на свою руку. Он не издал ни звука. Он действительно ничего не почувствовал. — Плоть мертва, — сказала Темнуха. Кончиком остывающего кинжала она медленно, почти ласково, провела по запястью крыса. — Яд в крови. Кинжал скользнул выше, по предплечью к локтю. — Он ползёт по венам. Лезвие коснулось плеча. Крыс заворожённо, не дыша, следил за металлом. — И когда он дойдёт до сердца... — острие кинжала упёрлось в грудь сотника, прямо туда, где под рёбрами бешено колотилось сердце. — Твой муж умрёт. Темнуха перевела тяжёлый, обжигающий янтарный взгляд на обмякшую толстую крысу. — Или лапа. Или кормилец. Другой судьбы нет. Огромный, исполосованный шрамами рубака замер, перестав даже дышать. Взгляд его остекленел, не смея оторваться от лезвия. Его жена же закивала так отчаянно, что едва не разбила нос о камень, размазывая грязные слезы. — Руби лапу, госпожа! Руби, только пусть живёт! — Навались на него. Всем весом, — бросила Темнуха. — И держи так, чтоб не дёрнулся. Самка послушно навалилась на мужа, придавив его к полу. В расщелине не было ни столов, ни топчанов — лишь голый, шершавый камень. Темнуха развернулась к своим знахарским пожиткам. Воздух под сводом стал гуще — прямо на углях забулькал котелок, исходя едким сизым дымом от плавящейся смолы. Темнуха накинула тяжёлый кожаный фартук, покрытый въевшимися бурыми пятнами, и методично разложила на чистом сукне инструменты из свёртка. Это были тяжёлые кузнечные клещи с плоскими губками, короткий тесак и пила с мелкими, кое-где сколовшимися зубьями. Орудия выглядели грубо, но на них не было ни единого пятнышка ржавчины: сталь была выскоблена и отполирована до пугающего, ледяного блеска, безжалостно отражая багровые отсветы углей. Затем она опустила лапы в деревянную лохань с мутной жидкостью и принялась тщательно втирать в шерсть резко пахнущий, щиплющий глаза раствор. Для суеверных крыс это методичное омовение выглядело как подготовка к зловещему ритуалу, заставляя жену сотника дрожать крупной дрожью, хотя ведьма лишь буднично смывала трупный яд. Темнуха взяла с сукна грубую опасную бритву — добела вычищенную, как и всё остальное — и склонилась над пациентом. Резким движением она провела лезвием по шерсти чуть ниже локтя. Сотник истошно взвизгнул, задёргавшись под навалившейся тушей жены. Лисица на мгновение замерла, недовольно обнажив клыки, и ледяным, равнодушным тоном произнесла: — Чего орёшь? Я ещё ничего не начала. Грубый кожаный ремень обвил плечо сотника, и лисица безжалостно затянула его, перекрывая кровоток. Только после этого холодное лезвие тесака коснулось оголённой плоти чуть ниже локтя, с хрустом прорезая кожу и мышцы. Сотник взвыл дурным голосом. Боль прорвалась сквозь оцепенение гангрены. Он рванулся с такой первобытной силой, что тучная жена слетела с него кубарем. Крыс забился на полу, разбрызгивая кровь и дико вращая глазами. Изящная лисица отступила на шаг, даже не пытаясь ловить обезумевшего от боли воина. Она метнула взгляд во тьму у входа в расселину, ища там другого гостя. Тень у входа пришла в движение. Сварт Шестикоготь бесшумно шагнул в круг багрового света. В его лапе тускло блеснул массивный кинжал. Вождь не стал тратить слов. Короткий, точно рассчитанный выпад — и тяжёлое навершие рукояти с глухим, сухим стуком впечаталось в затылок сотника. Крыс мгновенно обмяк, рухнув мордой на шершавый камень. Сварт спокойно отступил обратно во мрак, вновь скрестив лапы на груди. — Благодарю, господин, — невозмутимо произнесла Темнуха, чуть склонив голову. Она вернулась к работе. Очередной взмах тесака, и плоть разошлась до самой кости. Визгливый, скрежещущий звук металла, вгрызающегося в живую кость, заполнил расщелину, заставив жену сотника зажать уши и тонко заскулить. Мелкие белые опилки брызнули на голый камень. Резкий хруст — и поражённая лапа с тяжёлым стуком упала в подставленную лохань. В нос ударил тошный запах жжёного мяса и канифоли — Темнуха щедро плеснула кипящей смолой на окровавленную культю, намертво запечатывая сосуды. Шипение было долгим и злым, а каменный мешок заволокло густым вонючим дымом. Поверх спёкшейся корки ведьма небрежно, но туго намотала кусок сурового чистого полотна. Лисица сбросила перепачканный фартук и брезгливо вытерла лапы чистой ветошью. — Всё, — холодно бросила она самке, которая не смела открыть глаза. — Утаскивай мужа. Жена сотника затряслась. В её пухлой лапе огнём жаровни мелькнули несколько монет, а другая снимала с шеи расшитое бисером и кораллами монисто. — Я... вот, госпожа... серебро... — Оставь себе. Ценности вам ещё понадобятся, раз уж твой кормилец теперь калека, — презрительно отрезала Темнуха. Её янтарные глаза сузились. — Но помни: ты теперь мне должна, кухарка. Оплатишь услугой, когда придёт время. И горе тебе, если забудешь об услуге ведьме. Жена сотника, надрываясь и тихо поскуливая, потащила бесчувственное тело мужа к выходу. Как только их силуэты растворились в слепящем мареве пустоши, в расщелине повисла тяжёлая, пахнущая жжёной костью и канифолью тишина. Сварт не уходил. Он стоял в багровых отсветах жаровни, не отрывая взгляда от деревянной лохани, где в мутной воде покачивалась отсечённая, почерневшая кисть. — Гниль ползёт быстро, — глухо произнёс вождь. Темнуха неспешно вытерла сукровицу с зубьев пилы. — Смотря когда резать, мой повелитель. И как, — ровно отозвалась лисица. Сварт опустил взгляд на свой клинок. В царапинах стали всё ещё алела запёкшаяся кровь Хорга. Тишина в каменном мешке стала удушливой. Лисица ловкими движениями прибирала свои жуткие инструменты живореза. Сварт лишь смотрел. И с каждой секундой этой тяжёлой, пахнущей канифолью тишины хорёк ощущал, как тает его воля, его власть. Своды каменного мешка давили на плечи, заставляя его невольно горбиться под гнётом чужого превосходства. Когда Темнуха наконец подняла голову, в её немигающем янтарном взоре не было ни страха, ни почтения. Глаза лисицы скользнули по его красным глазам, по слою едкой серой пыли на доспехах и остановились на пальцах здоровой лапы, добела стискивающих рукоять меча. Тонкие губы ведьмы дрогнули в едва уловимой, понимающей полуулыбке. Она ни о чём не спрашивала, лишь глубже вдыхала сладость момента. Могучий вождь, чьё имя наводило ужас на зверей этой степи, стоял перед ней, тяжело и хрипло дыша, не в силах унять мелкую дрожь в пропылённых пальцах. Лисица медленно выпрямилась во весь свой рост. Она и без того превосходила хорька на голову, но сейчас, в пляшущих отсветах углей, эта разница стала подавляющей. Извлекая из своих пожитков оплетённую лозой бутыль, она наполнила тяжёлый кубок. В раскалённой пустоши звук льющейся влаги прозвучал как несбыточное чудо. Темнуха шагнула к нему. Не было поклона и просяще раскрытых ладоней. Она подала кубок как полноправная хозяйка этих теней, обхватив его обеими лапами с белой вязью татуировок так, что Сварту не осталось свободного места на тусклом серебре. Сварт медленно, словно преодолевая невидимую преграду, поднял покалеченную левую лапу. Ремешки, пропитанные потом и кровью, подались с глухим скрипом. Он стянул тяжёлую рукавицу и с лязгом бросил её на камни. Изуродованная, лишённая брони лапа дрогнула, впервые за долгое время ощутив прохладный воздух, а не твёрдую защиту стали. Его жёсткая, мозолистая ладонь легла поверх холодных пальцев Темнухи, оплетающих серебро. Он не попытался вырвать кубок, а она не спешила его отдавать. Какое-то время они держали чашу вместе, не разрывая зрительного контакта, сплетая воедино жар сильной плоти и могильный холод чужой магии. В спёртом воздухе расщелины поплыл дурманящий запах терпкой черники и ночной прохлады. Вкрадчивый шёпот скользнул прямо в его разум, вторя затихшей в лагере балладе: — Скажи лишь слово, господин… то будет «да» иль «нет»? Сварт сглотнул вставший в горле ком сухой пыли. Прежде чем прикоснуться к вину пересохшими губами, под её немигающим взглядом он хрипло выдохнул: — Да. Багровые угли в жаровне вспыхнули ярче от проскользнувшего сквозняка, бросив на неровный свод расщелины длинную тень. И на одно долгое мгновение силуэт изящной лисицы с кубком выгнулся на камне гибкой, торжествующей змеёй.

Спойлер? Музыкальная тема? Просто кайфовый вайб? Какая разница. Пусть будет. Подходящее место, потому что... надеюсь, скоро узнаете.

Хочу заметить, что кратко, но в то же время атмосферно, чувствуется быт.

Да, это хорошая идея, тоже об этом думал. ... Можно ли украсть хэдканон? Ну короче я украл вот В моих задумках судьба у Голубики сера и незавидна. Хотя как пойдёт... @Покрыс, сенкс!

Согласен, это оптимальное решение. Если еще добавить что Темнуха немного крупней Сварта физически (за счет того что она лиса) то это отлично ложится на их симбиотически-соперничающую динамику, описанную в первой главе. И раз уж Темнуха не стара, то она вполне может быть по-женски привлекательна для Шестикогтя (в этом плане мой хэдканон в том, что лисицы сохраняют красоту и привлекательность на протяжении многих лет и случайному зверю трудно определить их возраст на глаз. В этом они похожи на чародеек из Ведьмака: "... Молодая, красивая, да еще и глаза. Тоже мне - приметы. Ни одна из, тех кого я знаю, а знаю я, поверь, многих, не выглядит старше двадцати пяти - тридцати, а ведь некоторые из них, слышал я, еще помнят те времена, когда бор шумел там, где теперь стоит Новиград. В конце концов, зачем существуют элексиры из мандрагоры? Да и в глаза они себе тоже этот поскрип накапывают, чтобы блестели..."(с) Так что в таком контексте будет весьма интересно понаблюдать за отношениями хорька-предводителя и лисы-колдуньи.)) Хотя Голубику, я бы все же со счетов не сбрасывал.)) Может Сварт в ней что-то да разглядит, когда немного пообвыкнется со своим статусом предводителя.))

@ОКО 75 , @Меланхолический Кот, @Фирен, спасибо за тёплые слова. В оригинале (ну, я читаю перевод) акцента нет. Я предполагаю что молодая, хотя и старше Сварта. Да, это определенно вариант поправить положение хищников, не придумывая лишней серости и неоднозначности. Не то что бы она плоха, сразу оговорюсь - надеюсь и этого добавить в историю, а не оставлять их просто на "хачю жрать убевать". Согласен, поменял быстренько.

Прошу прощения за долгое отсутствие продолжения. Слишком много времени занимает учёба и то что просто не было возможности писать.Ноутбук сломался. Но сейчас я снова приступаю к работе.

Когда Керан проснулся было ещё темно лис встал пристегнул к поясу меч и убрал нож за пояс. Огонь в камине погас и в доме царил полумрак. Лис взял со стола огниво и зажёг свечу а затем вернулся в спальню. «Вставайте, пора идти отсюда до северных гор, два дня пути, может быть, больше», — коротко сказал Керан. Надеюсь, оно того стоит, сказал Кремнешкур, протирая глаза. Я накрою на стол, сказал Сивел, встав с кровати. На завтрак был вчерашний грибной суп и хлеб. Заяц убрал со стола грязные миски и ложки, а затем снял котелок с грибным супом с огня. Тяжело вздохнув, он вышел на улицу и, отойдя от дома, вылил суп на землю. Сивел вернулся в дом и сказал: «Жалко, конечно, суп, но ничего не поделаешь, он всё равно испортится». Лис собрал в сумку вещи: огниво, мешочек с монетами,фляжку,баночку с мазью, немного еды и чистую ткань. Керан вышел на улицу где-то его уже ждали спутники. «Надеюсь, снега сегодня не будет», — сказал заяц.

Мощно, рельефно, грязно - не в смысле написано грязно, а показанная жизнь. подумалось, что если бы в каноне вот так отрицалы были бы показаны, читательского сочувствия им было бы меньше. Немного царапнуло: просто такие ассоциации, как механика, марионетки, куклы вряд ли могли родиться в сознании сурового северного варвара.

Гайка!! А я то всё думал, на кого похожа... Ееее! Классная Гаечка!

Так, так... похоже у нас новая АУ намечается.)) Это хорошо, это уважаемо.)) На повестке дня у нас "Изгнанник", в главных ролях Сварт и Темнуха. Первая глава прям сочная получилась, Шестикоготь - 100% каноничное попадание в образ. Смерть Криволапа, Голубика в качестве трофея, больная лапа, жажда мести Блику - все каноничные элементы на своих местах, а альтернативный сюжет можно развить в любом направлении. Да и отношения Сварта с Темнухой хорошо прописаны. Только вот я не помню - в оригинальной книге лиса-провидица была молодой или старой? Или Джейкс не акцентировал на этом внимание? Ну и собственно за проделанный труд + в карму и... я в ожидании продолжения.)) Вдохновения и успехов на Творческом Пути.))

Глава 1. Неутоленный голод Сварт Шестикоготь полулежал на широком ложе, неторопливо перекатывая на языке терпкое, отдающее хвоей и железом вино. Власть на вкус оказалась именно такой — опьяняющей и обжигающе холодной. Крупный, жилистый хорек чуть растянул губы в самодовольной ухмылке, обнажая зубы пугающей, кровавой красноты. Агрессивные боевые полосы пурпурной и зеленой красок на его жесткой морде лишь подчеркивали это свирепое выражение. Он прикрыл глаза, позволяя себе наконец-то раствориться в моменте. Смаковать свой триумф оказалось куда приятнее любого хмеля. Его левая передняя лапа — та самая, увенчанная знаменитым шестым когтем — властно покоилась на колене. Она была закована в тяжелую латную перчатку, стянутую прочной медной сеткой кольчуги. Это было не просто средство защиты, а поистине грозное, утяжеленное металлом оружие, способное одним взмахом проломить череп. Сейчас, однако, этот смертоносный кулак расслабленно отбивал ленивый ритм по трофейному шелку. Его восхождение прошло почти безупречно. Когда-то он уже ходил под знаменами Криволапа, но увел свой отряд, не желая быть шестеркой при стареющем вожде. И вот, он вернулся. Якобы с миром. Старый, грузный Криволап был слишком жаден до роскошных даров и слишком уверен в себе, чтобы почуять подвох. Шестикоготь сам отведал подаренное вино, щедро запрокидывая бурдюк. Криволапу и его личному телохранителю он налил вино в безвозмездно отданный кубок, ободки и стенки которого были смазаны бесцветным ядом. Коварный ход. Пришлось, правда, выпустить кишки одному слишком уж верному капитану, захотевшему разобраться и выхватившему меч. Остальные, лишившись лидера, предпочли склонить головы. И вот теперь Сварт — неоспоримый вождь. Всего час назад последний из десятников орды отбил перед ним земной поклон, хрипло прорычал клятву верности, прижав лезвие меча ко лбу, и убрался прочь. Завоеватель остался наедине со своим новым, безраздельным владением. Он даже не снял свой потемневший нагрудник, лишь отстегнул тяжелые стальные наплечники, бросив их на ворсистый ковер, и с наслаждением вытянул гудящие лапы. Шорох у входа разорвал бархатную тишину. Полог шатра дернулся, и внутрь скользнула приживалка. Это была тощая, суетливая горностаиха с проплешинами на поседевшей шкуре, увенчанная вульгарными медными побрякушками, которые жалко звякали при каждом ее шаге. Долгие годы она кормилась объедками с чужого стола и теперь спешила выслужиться перед новым, более опасным хозяином. — Еще один твой трофей, о великий повелитель, — пролебезила горностаиха, сгибаясь в угодливом поклоне и грубо выталкивая из-за своей спины молодое, дрожащее существо. Она пихнула свою жертву вперед, прямо к перепачканным кровью и землей сапогам Сварта. — Законная добыча. Родная дочь Криволапа, Голубика. Возьми её, господин. Она чиста, как первый снег, и прекрасна, словно нежный цветок. Покрой же дочь мертвого вождя, это твоё право. Это укрепит твою власть навеки! Голубика пошатнулась, едва удержав равновесие. В дрожащих лапках она сжимала небольшой кубок со светлым, почти прозрачным вином. Традиционное подношение покорности. Она была наряжена с кричащей, болезненной роскошью: тончайшие трофейные шелка, тяжелые золотые цепи, безжалостно оттягивающие хрупкую шею, браслеты, холодно звенящие на тонких запястьях. Красива? Безусловно. Кроткая, юная, с мягкой, отливающей светом шерсткой. Сварт равнодушно мазнул взглядом по предложенной чаше и даже не шевельнулся, чтобы ее принять. Это водянистое пойло казалось такой же издевкой, как и сама девчонка. Он чувствовал лишь подступающую к горлу глухую, брезгливую тошноту. Он смотрел в её глаза. Огромные, заплаканные, с болезненно припухшими красными веками. В них не было ни ненависти за убитого отца, ни страха за свою жизнь, ни даже отчаяния. Только бездонная, мертвая покорность. От нее несло кислым, липким потом животного ужаса, который не могло перебить даже густое розовое масло. Холодная, влажная шкурка, ссутуленные плечи, вжатая в плечи голова — каждая пядь ее тела кричала о том, что она идеальная жертва. Голубика мелко, непрерывно дрожала. Вдруг, словно вспомнив заученный урок, она подняла восковые, неестественно негнущиеся лапы и покорным, обреченным жестом потянулась к застежке своего шелкового плаща. Ни грации, ни жизни. Просто безвольный кусок плоти. Пойманная в силки птица, переставшая биться. Сварт раздраженно дернул уголком рта, обнажая красноватые клыки. Он привык брать то, что сопротивляется, ломать чужую волю или встречать равную сталь. А то, что сейчас дрожало перед ним, даже не нужно было ломать. Оно уже родилось сломанным. Да, Шестикоготь без колебаний перерезал бы глотку слепому детенышу, если бы это принесло выгоду, но делить ложе с этой ничтожной вещью? Его черная, раздувшаяся от триумфа гордыня требовала большего. Он считал себя достойным истинной ровни, а не дрожащей дичи. Эта хваленая «чистота» и мягкость вызывали у него лишь глухое отвращение. — Хватит, — голос Сварта прозвучал негромко, но горностаиха мгновенно заткнулась, а Голубика замерла. Шестикоготь тяжело поднялся на лапы, брезгливо перешагивая через брошенную кем-то на ковер расшитую подушку. — Она останется, — холодно бросил он. — Моя законная жена. Мой трофей. Моё. Горностаиха просияла, решив, что ее товар всё же пришелся по вкусу. Она суетливо хихикнула и принялась лихорадочно приглаживать растрепанную шерстку Голубики, поправляя съехавшие шелка и золотые цепи, чтобы ее «дар» предстал перед господином во всей красе. Но Сварт даже не взглянул в их сторону. Оставив новоиспеченную жену стоять посреди шатра, он откинул тяжелый полог и, не проронив больше ни слова, резко шагнул прочь в ночную темноту. *** Ночная прохлада приятно остудила разгоряченную морду. Он щелкнул пальцами, и из теней бесшумно вынырнули пятеро — те самые покрытые шрамами головорезы, что когда-то первыми ушли с ним от Криволапа. Они не задавали вопросов, просто сомкнули строй за его спиной, привычно положив лапы на затертые рукояти клинков. Сварт пошел по лагерю, чеканя шаг. Орда праздновала с первобытной, необузданной яростью. По большому счету, этому сброду было плевать, кто именно сидит на возвышении и зовется вождем. Главное, что Шестикоготь дал им отличный повод для праздника и оказался достаточно щедр и умен, чтобы выкатить бочонки из старых, нетронутых запасов покойного Криволапа. Над стоянкой стоял гулкий рев сотен глоток, оглушительный треск пожирающих сухостой костров и стук оловянных кружек да тяжелых деревянных черпаков. Те, кто оказался проворнее, уже вовсю хлестали густое, сладкое сливовое вино, утирая липкие морды рукавами и горланя песни. Разявам и молодняку достался эль, но он лился рекой, щедро окропляя истоптанную землю. Завидев высокую, закованную в сталь фигуру нового вождя, пьяные наемники вскакивали, с грохотом роняя скамьи. — Криволап издох! Да здравствует Сварт! — надрывались они, потрясая кружками. — Слава Шестикогтю! Они торопливо срывали с голов замызганные шапки и низко кланялись, едва не падая мордами в грязь. Сварт принимал это поклонение как должное, скользя ледяным, равнодушным взглядом поверх их голов. Он шел сквозь этот хаос, расчетливо оценивая свое новое имущество. Воспоминание о забитой, трясущейся Голубике оставило неприятный, саднящий осадок, и теперь, глядя на бурлящий лагерь, Сварт невольно присматривался к остальным самкам орды. Искал хоть что-то, за что мог бы зацепиться взгляд. Возле одной из дымных жаровен пьяный наемник-хорек неловко качнулся, опалив край своего плаща. Он грязно выругался, сорвал задымившуюся ткань и швырнул ее прямо в лицо своей сгорбленной, забитой жене, неспешно мешавшей похлёбку у костра. «Зашей, живо!» — рявкнул он, отвесив ей тяжелую оплеуху. Та лишь глухо пискнула и, утирая разбитую губу, покорно опустилась на колени, принимаясь за работу и глотая едкий дым. Обычный придаток к чужому мечу. Та же Голубика, только в грязных лохмотьях. Жалкое, безвольное зрелище. Чуть дальше, проходя мимо самого большого костра, Сварт увидел здоровенную, покрытую шрамами хорьчиху. Ее выжженная на солнце шерсть стояла торчком, а на мощной шее болталось ожерелье из вражеских зубов. Она боролась на лапах с дюжим крысом. С хриплым, лающим хохотом хорьчиха с силой впечатала его лапу в чурбан, да так, что хрустнули кости. Крыс сдавленно взвыл, а она лишь хищно оскалилась, стряхивая его со скамьи мощным пинком и загребая к себе выигранные медяки. Сильная, безусловно полезная в бою, но грубая, воняющая потом и дешевым пойлом, напрочь лишенная всякой тайны. Уж лучше делить ложе с собственным мечом. А у телег с провиантом стайка пестро размалеванных обозных девок звонко хохотала, вися на шеях подвыпивших десятников. Пустые, продажные куски плоти в звенящих латунных браслетах. Сварт лишь скользнул по ним равнодушным взглядом и тут же забыл — они не стоили даже мысли в его голове. Ни одна из них не могла утолить тот темный голод, что грыз душу Шестикогтя. Они миновали шумный, провонявший перегаром и жареным мясом центр лагеря и вышли на самую окраину. Здесь тьма становилась гуще, а звуки пьяного разгула стихали, словно вязли в невидимой трясине. Шаги пятерых телохранителей, до этого уверенно ступавших за спиной вождя, вдруг сбились. Прожженные бандиты, не раздумывая нырявшие в самую кровавую сечу по одному лишь его рыку, сейчас начали неловко спотыкаться и жаться друг к другу. Один из них сглотнул так громко, что Сварт это услышал. Другой судорожно сжал в кулаке железный амулет на груди, беззвучно шевеля губами в защитном заговоре. Третий нервно перекладывал лапу то на рукоять широкого меча, то на короткий поясной нож, словно инстинктивно ища спасения, хотя прекрасно понимал — против того, что ждало впереди, любая сталь совершенно бесполезна. Впереди, под длинными ветвями мёртвой ивы, сливаясь с ночными тенями, стоял небольшой шатер, сшитый из лоскутов темной, почти черной ткани. Возле него не горел приветливый костер. Лишь из-под тяжелой полы тянуло тонким, тревожным запахом сушеной полыни и чем-то едким, пробирающим до костей. Сварт остановился. Губы его дрогнули, складываясь в подобие кривой ухмылки. Гвардия позади замерла, с заметным облегчением не делая больше ни шагу к черному шатру. Хорошо. Пусть боятся ведьмы до дрожи в поджилках, до образов, от которых не сомкнёшь глаз даже самой глубокой ночью. Этот суеверный, липкий ужас, заставлявший цепенеть даже лучших клинков орды — тоже часть его власти. Да... В его орде среди самок имелся еще один сорт. *** Аромат внутри был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать клинком. Сладкая тягучесть дурмана смешивалась с резкой горечью полыни, едким дымом жженой кости и колючими нотами восточных пряностей. Но сквозь эту удушливую завесу пробивался еще один запах. Густой, незнакомый дух самой лисицы. Он таился в полумраке, ускользал от понимания, дразнил своей инородностью и притягивал, словно неразгаданная, манящая тайна. Темнуха сидела у жаровни на коленях. Ее изящная фигура напоминала неподвижную статую, вырезанную из гладкого черного дерева. Прикрытые глаза и ровное дыхание выдавали абсолютный, глубокий покой, а белые татуировки на морде слабо мерцали в отсветах углей. Она словно застыла на грани сна и бодрствования, но едва тень хорька упала на ковер, плавно подняла веки без единого вздрагивания. — Что изволит мой господин? — ее голос, низкий и вибрирующий, пролился в тишину густым, успокаивающим медом. Сварт лишь глухо рыкнул, раздраженно борясь с тугими ремнями тяжелой латной перчатки. Левая шестипалая лапа была изуродована не так давно. Тот проклятый барсук-раб, устроивший кровавый бунт при побеге, переломал ему кости, прежде чем скрыться. Раны стянулись бугристыми рубцами, но широкая ладонь так и осталась непослушной, глухой к прикосновениям, что до сих пор приводило военачальника в глухое бешенство. Этот ноющий недуг стал удобным предлогом, чтобы прийти сюда сейчас. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, Шестикоготь не понимал наверняка, что именно пригнало его в этот темный шатер в ночь великого триумфа. Тяжелый, глухой удар отброшенного железа о ковер разрушил хрупкую тишину. — Сделай что-нибудь с этим, ведьма, — приказал он, наконец сорвав кольчужную рукавицу. Сварт молча опустился на одно колено, вытянул вперед обнаженную лапу и отвернул морду, уставившись в тлеющие угли жаровни. Темнуха плавно подалась вперед. Ее длинные, прохладные пальцы с почти невесомой осторожностью легли на изуродованное запястье, мягко ощупывая застывшие узлы старых травм. Затем лисица зачерпнула из небольшой глиняной плошки пахучую мазь и медленными, круговыми движениями начала втирать ее в огрубевшую кожу хорька. Под выверенным нажимом ее сильных пальцев мертвое онемение неохотно отступало, сменяясь спасительным, покалывающим теплом. И все же по мере того, как лапа возвращала привычное осязание, по телу Сварта разливалось предательское расслабление. Он поймал себя на том, что его дыхание невольно подстраивается под размеренный ритм движений лисицы. Слишком комфортно. Загривок инстинктивно напрягся — словно он вышел без брони супротив угрозы, которую еще не до конца понимал. Вернуть контроль. Хорек резко ощетинился. — Скажи мне, — хрипло бросил Сварт, подавшись вперед и вглядываясь в ее невозмутимое лицо. — Почему ты надоумила меня на это? Темнуха не прекратила втирать мазь, ее длинные пальцы скользили по огрубевшим шрамам с выверенным нажимом. — О чем вы, мой господин? — мягко отозвалась она, не поднимая глаз. — Не играй со мной, ведьма, — рыкнул Шестикоготь, его голос лязгнул скрытой угрозой. — Старик просто захрипел и сдох. Ни звона стали, ни крови. Твоя отрава — это оружие трусов. Слишком чисто. Слишком легко. Лисица на мгновение замерла. Затем она медленно подняла голову, встретившись с его тяжелым взглядом. В ее янтарных глазах не было ни страха, ни оправдания. — Трусы носят кольчуги и прячутся за тяжелыми дубовыми щитами. Трусы сжимают тяжелые секиры, надеясь, что толщина стали спасет их от чужого клинка, — произнесла она ровно, словно читая заклинание. — Само по себе оружие не делает зверя трусом. Яд не выигрывает войны, Сварт. Он лишь открывает ворота. А вошел в них завоеватель. Эти слова ударили его под дых. Он резко напрягся, выдернув исцеленную лапу из ее хватки. Внутри все кипело. Густой, саднящий узел его солдатской, ущемленной тихим убийством гордости вдруг начал распускаться. Она не забрала его победу, она назвала его истинным именем. Но именно это внезапное, пугающе точное понимание с ее стороны заставило Сварта напрячься еще сильнее. Лисица видела его насквозь. Видела его потребность в признании и играла на ней, словно на своём маленьком шаманском бубне, оставляя такой же тревожный звон в душе. — Допустим, — процедил он, тяжело поднимаясь с колена и нависая над ней. — Но зачем это тебе? Ты слишком хитра, чтобы просто служить. Чего ты хочешь? Золота? Рабов? Власти над этим сбродом? Лисица молчала, не поднимая взгляд. Сварт хищно прижал уши к голове, оскалился. — Стала бы такая, как ты, марать лапы, чтобы лишь остаться в тени моей власти?! Что, скажешь ты просто инструмент? Мое оружие, такое же, как этот нож?! — он с силой хлопнул ладонью по рукояти на поясе. Темнуха не дрогнула. Она лишь проследила взглядом за его когтями, сомкнувшимися на потертой коже рукояти. Медленно, плавно она потянулась вперед. — Оружие, — эхом отозвалась лисица, и на ее губах скользнула едва уловимая полуулыбка. — Идеальная сталь. Но скажи мне, Шестикоготь... Разве лучший воин заткнёт за пояс ржавую кочергу? И разве клинок из лучшей, вороненой стали нужен салаге, чьи лапы дрожат от страха порезаться? Оружие и мастер стоят друг друга. Сварт тяжело дышал. Её слова ударили в самую суть его воинского естества, но он упрямо стиснул зубы. — Но ты не кусок железа, — глухо возразил он. — Ты живая. У тебя есть своя воля. Она подалась еще ближе. Дурманящий аромат лисицы окутал его с головой, заставляя ноздри хищно раздуться. — Мы оба знаем, кто мы, Сварт Шестикоготь, — произнесла она с пугающей, обнаженной откровенностью. — Я не сказочная дева, ждущая спасителя, и уж тем более не та дрожащая мышь, что бросили к твоим сапогам сегодня. Мелкие вожди боятся тени, Сварт. Они прячут свой страх за злобой и тупой сталью. Я открыла ворота тому единственному, кто не отводит взгляд, заглядывая в бездну... и чей ум достаточно остер, чтобы не порезаться о мой. Шерсть на загривке Сварта, до этого стоявшая жесткой щеткой, медленно опустилась. Густое, клокочущее рычание в его груди стихло. Он неотрывно смотрел в янтарные глаза лисицы, в которых слабо отражались багровые угли жаровни. — Я знаю, что тебя терзает, Шестикоготь, — ее голос стал еще тише, почти перейдя на шепот, но каждое слово было твердо, словно обсидиан. — В твоем мире всегда так. Есть тот, кто вонзает клинок, и тот, кто захлебывается кровью. Тот, кто восходит и правит, и тот, кто низвергается и целует сапоги. Ты смотришь на меня и ищешь подвох. Спрашиваешь себя: кто же из нас должен править, а кто — пасть ниц? Она плавно поднесла его тяжелую, мозолистую шестипалую лапу к своей груди. Вновь обретённое осязание нащупало под густой темной шерстью ровный и мощный стук сердца. Ни единого предательского трепета, ни малейшей дрожи дичи перед хищником. Только глухой, спокойный ритм зверя, который точно знает свою силу и не боится обнажить горло. — Ответ прост, Сварт, — прошептала она, глядя в его красноватые глаза. — Никто. Сварт шумно втянул носом душный, пропитанный дымом полыни и терпким лисьим запахом воздух. Его правая лапа, до этого инстинктивно сжатая в кулак так сильно, что побелели костяшки, медленно расслабилась, опускаясь вдоль тела. Напряжение, сковывавшее плечи стальным панцирем, неохотно отступило. Темнуха грациозно высвободила лапу и налила из оплетенной лозой бутыли вино в тяжелый серебряный кубок. Черничное, густое, оно переливалось во тьме, словно впитывая в себя весь скромный свет от жаровни, почти не давая блеска. Лисица плавно протянула чашу Сварту. Он медленно потянулся навстречу. Изуродованная ладонь почти коснулась ее изящных пальцев, сжимающих металл. Он кожей ощутил исходящий от них холод и мягкий бархат шерстки. В темной глади вина, у самых краев кубка, дрогнули два отражения. Но в самый последний момент, когда их дыхание уже почти смешалось над чашей, невидимая струна внутри Сварта натянулась до звона. Испив из лап этой ведьмы, разделив этот глоток, он навсегда переступит черту, за которой больше не будет пути назад. Властный инстинкт одиночки взбунтовался, отказываясь сдаваться так быстро. Он замер на волосок от ее ладони. Глаза сузились до двух настороженных щелей. Он резко одернул лапу и отступил на шаг. Тяжелый сапог глухо ударил по ковру. — Не сегодня, ведьма, — бросил он. Наклонившись, он подхватил с пола стальную перчатку и с сухим хрустом затянул кожаные ремни на запястье. Движения были скупыми, резкими, без единой лишней заминки. Темнуха не шелохнулась, чтобы его удержать. Ее пальцы даже не дрогнули, когда она беззвучно опустила кубок на резной столик. Лисица грациозно опустилась обратно на подушки, склонив голову в мягком, почтительном кивке, но в янтарных глазах не отразилось ни тени покорности. — Как пожелает мой господин, — ее голос обволакивал, словно теплый шелк. Она проводила его немигающим взглядом. — Твою лапу еще можно спасти, Шестикоготь. Приходи завтра. Сварт молча откинул тяжелый полог. Ледяной ветер ночи ударил в морду, выдувая из легких дурман шатра, но левая ладонь, скрытая под холодной сталью перчатки, горела ноющим, пульсирующим теплом. Он бросил взгляд назад, встречаясь со спокойными янтарными очами. Сварт знал. И Темнуха знала. Он вернётся.

История о двух хищниках, величественных и безжалостных в своей силе. Судьба уготовила им одиночество на вершине могущества, но они были из тех, кто презирает саму судьбу. Ни клятв. Ни нежности. Ни обещаний. Лишь один кубок сладкого триумфа, горького яда и темной страсти для двух равных чудовищ.

Гайка, верно! Ну, отчасти. Рисовала по наитию, а потом вижу - и понимаю, что вывожу персонажа из мультика детства.))

А на последнем рисунке, мне сдаётся, Гайка, или в оригинале Gadget Hackwrench?

Эхкхе, спасибо:3

Ух ты! Какие выразительные все! Особенно мыш на втором рисунке весь такой сердитый! Сейчас кааак даст кому нибудь по ушам! Зайки классные! Только на третьем рисунке чот загрустил! И котя супер Твои рисунки всегда повышают настроение!

А потом Курда узнает, что такое "Эффект Стрейзанд" лмао Хотя как знать Вот это интересно, без шуток. В оригинале его можно заменить на обычного миньона и особо сюжет бы не поменялся, хотя целый брат принцессы имел куда больший потенциал

Спасибо за отзыв, буду стараться держать планку.) Хе-хе, есть такое.)) Но вы не подумайте, все в рамках приличий, о чем бы там ни судачили по закоулкам замка.)) Верное замечание и думаю это не будет спойлером если я скажу, что кое-кто в замке следит за Трисс в оба глаза и только и ждет, когда она, наконец, споткнется. Ну тут дело в том, что судачить подобным образом про принцессу может быть чревато - если слух дойдет, а он дойдет, если тему будут активно обсуждать, Курда реально может приказать отрезать язык и при этом не факт, что самому автору сплетни. Так что перемывать косточки Трисс оно как-то безопаснее, про нее хотя бы точно известно, что жаловаться на конкретных зверей она не побежит. Ну, тут я без лишних спойлеров скажу, что на принца у меня большие планы.)) В этой реальности смерть от котла с овсянкой ему точно не грозит.))

Балдёжное начало, мне нравится. Принцесса очень любит тактильный контакт 😏😏😏 Из сомнений: я поверю, что Курда захотела себе спарринг-партнёра. Блажь принцессы, всё такое. Однако давать белке боевое оружие? Ладно, Агарну плевать, но остальным-то не плевать. Как Трисс воспринимают "розовой лентой", за принцессой не закрепилось "любительница белок"? Ок, это хэдканонщина. Вижу намёки, что Блэдд не такой уж жалкий, а вполне прокачал крутость. Но это лишь догадки пока.

Я знаю про этих персонажей, но я ничего не смотрел и не читал про них. Это произведение прошло мимо меня