Greedy

Покрутил нейрорулетку, выклянчил у бездушной машины иллюстрацию к четвёртому отрывку.

Тут должен быть мем Роршах: в каноне есть гибриды Манхеттен: мне не нравится *развоплощает роршаха* Не любы мне гибриды. Это просто слухи-обоснования про чудищ-уродцев от мышей крестьян 😝😝 Пушистые комочки ❤️

Скорее всего. Тут уже ограничивается факторами: В вашем хэдканоне возможны гибриды? Насколько сильна ксенофилия (типа "Клуни и Василика сойдёт" или "фу, ты ласка, пахнешь не так как горностай!") Мы уходим в лютую продумку и дарк-фэнтези (да)

Действительно. Что же может пойти не так?

ОКО 75 Вообще прикольно, что звери у тебя рано взрослеют. Это добавляет "зверо" в зверофэнтези. Это круто. Раньше я не признавал такой подход, а теперь вот понравилось. Есть правда мысли о частоте войн и пополнении рекрутами. Раз взрослый, способный держать оружие, зверь появляется уже за несколько лет, то экспансия и войны будут частыми. Объясняет, откуда берутся эти волны нечисти... Алсо можно написать фанфик как какой-нибудь хищник решает родить себе банду. Буквально, родить, делегировав это на своих жён. Оп, и за три года тебе небольшой отряд. Или ещё лучше - будут рождаться только самочки! "Грозный Баргак, и его банда баб!". Наваристый получится фанфик.

Думаю, понятно, какой версии об исчезновении своего самца придерживается Кровохлёбка, раз благородных она не слишком щадит. Эхх, вернуться бы к "Кубку на Двоих", показать их мощь...

@ОКО 75 Спасибо за отзыв и пожелание) О да. Хищникам тоже нужен праздник. Свой, белковый. И никаких клубничных рулетиков под соусом из топинамбура, которые есть в каждом втором филлере про диббунов. Да, тут уже читатель додумывает сам. Сама Кровохлёбка не знает, куда он делся. Мог погибнуть от ворон (идиот). Мог зайцам попасться (жаль). А мог просто свалить от самки, которая может и мышонка за плащ и пару кусков хлеба прирезать. Был бы он тогда с ней, истории бы не было. Отвели бы Горацио в аббатство, а за спасение получили бы зимовку. Птиц вообще в каноне используют слабо, но это и понятно. Тогда бы пришлось Джейксу сеттинг переделывать похлеще чем при "серой" нечисти.

*** Неделя выжгла из них последние крохи тепла. Семь дней они шли прочь от покинутой норы под корнями дуба. Чтобы сберечь остатки сил, они искали набитые тропы. Это был риск нарваться на дозор или угодить в засаду. Пару раз им приходилось зарываться в глубокие сугробы, цепенея под снегом, пока мимо с лязгом и гомоном прокатывались караваны мышей, ежей и прочих благородных хозяев леса. Те тащили в сторону аббатства санки, готовясь к долгой зиме. Из своего холодного белого склепа Кровохлёбка смотрела на их толстые, закутанные в войлок и сукно туловища. Челюсти сводило судорогой, а пересохшие губы беззвучно просили Вулпаза утащить этот сытый сброд в самую чёрную бездну. Но потом лёгкий путь на тропках кончился. Последние два дня перед ними лежала лишь мёртвая, нетронутая целина. Запасы из трофейных сумок иссякали. Зимний лес был скуп. Под коркой льда находилась лишь мёрзлая, горькая брусника да жёсткие древесные коренья. Желудок Кровохлёбки время от времени резало изнутри, словно там ворочался осколок битого камня. Сосущее чувство прилепило её внутренности к хребту. Её летняя серая шкурка нехотя начала сдаваться зиме, покрываясь рваными белыми пятнами, но подшёрсток оставался редким. Под кожей не осталось ни унции жира, чтобы удержать скудное тепло. Кремень шёл первым. Он наваливался широкой грудью на очередной сугроб, проламывая наст. Снег доходил массивному хорьку до самого паха, заставляя его с глухим хрипом проталкивать задние лапы сквозь толщу. Острый лёд кромсал его голени. Кровохлёбка видела, как на краях пробитой им траншеи остаются бледные, быстро леденеющие розовые мазки. Самец вгонял тяжёлый тесак в снег, используя его как посох, и с силой подтягивал туловище вперёд на трясущихся лапах. Кровохлёбка шла след в след, вбивая лапы в обмотках в его глубокие отпечатки. В ушах стоял глухой гул бьющейся крови. Каждый рывок выбивал воздух из лёгких. Одна её лапа мёртвой хваткой прижимала к впалому животу стёганый свёрток с детьми. Вторая до онемения сжимала гладкое дерево перекинутого через плечо лука. Тот висел безвольной палкой — Кровохлёбка берегла дерево, не давая ему привыкнуть к изгибу на лютом морозе. Туша впереди внезапно замерла. Плечи Кремня под грязной стёганкой пошли мелкой дрожью, а дыхание сорвалось на сиплый, клокочущий свист. Он медленно повернул голову назад. Кровохлёбка встретила его взгляд и увидела тусклую стеклянную плёнку на зелёных глазах хорька. Предел. Горностаиха запустила негнущиеся пальцы к поясу и вытащила кусок солёного сухаря, одного из скудно гремящей на дне сумки кучки. С трудом разломила его пополам. На вкус её половина напомнила сухую костную пыль, но это была еда. Крошки мгновенно впитали влагу, заставив Кровохлёбку долго перетирать их зубами. Вторую половину она молча протянула самцу. Кремень забрал сухарь трясущимися когтями и закинул в пасть, проглотив комок почти не жуя. Кровохлёбка проталкивала свою долю по сухому горлу, не сводя тяжёлого взгляда с хорька. Сколько он весил? Если этот зверь рухнет прямо здесь, в траншее, она не сможет тащить детей по этим белым полям смерти в одиночку. Снег просто сожрёт их до наступления темноты. Передышка. И они пошли дальше. Сугроб за сугробом. Через сотню шагов Кровохлёбка резко вросла в наст. Её голова чуть приподнялась, ухо развернулось вправо и вверх, а ноздри судорожно втянули морозный воздух. Она коротко просипела сквозь стиснутые зубы. Кремень мгновенно остановился, вогнав лезвие тесака в лёд для опоры, и обернулся. Горностаиха вскинула свободную лапу, запрещая шаг. Она заставила себя не слышать стук собственной крови в ушах, вцепляясь слухом и нюхом в едва уловимый запах и слабый шорох впереди. Там, среди голых стволов, находилось что-то живое. Мясо. Она медленно опустила лапу, подавая Кремню немой знак оставаться на месте. Самец коротко моргнул и отвернулся, замерев изваянием. Кровохлёбка перевела тяжёлый взгляд с его напряжённой спины на свёрток у себя на груди. Отдать щенков самцу на время охоты? Мысль вспыхнула и тут же сгорела. Нет. Рано. Она перехватила потёртые лямки и одним резким рывком перекинула переноску за спину. Малыши недовольно завозились, запищали, потревоженные холодом. Горностаиха мягко, но уверенно придавила ткань лапой сквозь плащ, приглушая звуки. Затянула узлы на груди так, что сдавило ребра. Затем она сняла с плеча лук. Прижала нижнее плечо к торчащему рядом корню дуба, навалилась всем весом, заставляя дерево неохотно, со скрипом согнуться. Она обхватила петлю тетивы, обдавая сухие кишки жарким дыханием, чтобы те не лопнули при рывке. Одним точным движением она накинула петлю в паз. Струна натянулась, отозвавшись звенящей нотой. Теперь это было оружие. Она вытащила единственную стрелу с тяжёлым кремнёвым наконечником. Кровохлёбка опустилась на четыре лапы. Распласталась по насту. Ледяной холод мгновенно пробил грязную тунику и жидкую шерсть на животе. Нутро от холода свело в твёрдый комок. Горностаиха поползла вперёд, стараясь прижиматься к земле как можно шире, чтобы не проломить ледяную корку. Хруст каждой льдинки под грудиной бил по ушам. Впереди, на нижней ветке старого граба, сидел крупный лесной вяхирь. Серый, нахохлившийся ком перьев. Отличная добыча. Щенки за спиной снова заворочались. Мягкие комочки неуклюже перекатились на спине. Кровохлёбка до боли стиснула зубы и напрягла спину, борясь с креном, чтобы не завалиться на бок и не спугнуть птицу. Каждая пядь давалась с боем. Она скользила от одного чёрного ствола к другому короткими, рваными бросками. Жёлтые глаза не отрывались от голубя. Десять шагов до цели. Кровохлёбка медленно поднялась на одно колено. Наст под ногой угрожающе хрустнул, но выдержал. Онемевшие от мороза пальцы сжали гладкое дерево лука. Она сделала глубокий вдох и заперла воздух в лёгких. Никакого пара из ноздрей. Слепая белая пелена перед глазами сейчас стоила бы им жизни. Сердце лупило о ребра с такой силой, что кровь билась в горле. Острие стрелы подрагивало в такт ударам. Нужно было поймать миг тишины. Дождаться затишья между ударами собственного сердца. Тупой кремнёвый скол легко соскользнёт по жёсткому перу, если стрела ляжет криво. Она потянула тетиву. До самого уха. Дерево едва слышно заскрипело. Прицел лёг чуть выше основания крыла. Прямо в птичье сердце. Выдох. Пальцы разжались. Сухой щелчок разорвал морозный воздух. Стрела проглотила расстояние быстрее, чем моргнул глаз. Вошла в плоть с глухим, влажным звуком. Дикий вяхирь сорвался с ветки и рухнул в сугроб тяжёлым кулем, выбив густое облако снежной пыли. Когда Кремень подошёл, она уже стояла на ногах, перетягивая переноску с детьми обратно на грудь. Самец молча сделал несколько шагов к сугробу. Наклонился. Ухватил добычу за крыло и выдернул из снега. На белом насте расплылось яркое, дымящееся пятно свежей крови. Голубь был огромным. Стоя бы дошёл до середины бедра самому хорьку. Кремень взвесил тяжёлую тушку в мозолистой лапе, грубо прощупывая птичью грудину. — Жирный, — хрипло каркнул он. — Чисто добыт. Самец закинул окровавленную птицу за широкое плечо, крепко перехватив за жёлтые лапы. Кровохлёбка не стала спорить, оставляя груз ему. — Там, сзади, овраг был, — сказала горностаиха, мотнув головой на север, откуда они пришли. — Укрыться можно. — Видел, — коротко отозвался Кремень, разворачиваясь. — Идём. Обратный путь давался легче. Они шли по собственным глубоким следам, и с каждым шагом мысли о горячем мясе все сильнее разгоняли кровь. На ходу Кремень пинками выбивал из-под снега мёртвые сучья, подхватывая их свободной лапой. Кровохлёбка тоже не теряла времени. Резкими взмахами заточки она срезала несколько прямых веток молодого ясеня, а проходя мимо мёртвого ствола липы, содрала длинные полосы жёсткого луба, скомкав их в кулаке. Вскоре стволы расступились, обнажив крутой край знакомого провала. Губы хорька дрогнули, обнажив клыки. Кровохлёбка ответила ему кривым оскалом, полным голодного нетерпения. Спуск на дно оврага был крутым. Кремень шёл первым, вбивая пятки в жёсткий снег. Тяжёлая туша голубя на его плече перевешивала, и хорёк раз за разом глубоко вгонял тесак в белый склон, удерживая себя на лапах. Кровохлёбка спускалась следом, прижимая к боку собранные ветки, луб и сухие сучья для костра. На самом дне оврага, скрытая от ветров, обнаружилась узкая вертикальная трещина в каменной стене. Кремень протиснулся внутрь первым, выставив вперёд лезвие. Убедившись, что укрытие пусто, он с силой поскрёб тесаком по плоскому каменному выступу, сбивая многолетний слой льда и изморози. Самец осел у самого входа. Его настороженный взгляд постоянно возвращался к лесу снаружи. Горностаиха устроилась на расчищенном камне, привалившись спиной к холодной скале. Кремень стянул с плеча птицу и бросил ей на колени. Тушка ударила по худым бёдрам неожиданно весомым, плотным комом. Тяжесть парного мяса, ещё хранившего остатки жизни, заставила Кровохлёбку невольно крякнуть, прижимаясь поясницей к камню. Кровохлёбка упёрлась лапой в серую грудь вяхиря, перехватила окровавленное древко стрелы у самого входа в плоть и дёрнула. Раздался короткий, влажный хруст. Острие вышло. Птичья кровь была ещё тёплой. Голод ударил в голову, затмевая разум. Кровохлёбка, сама того не замечая, поднесла красные пальцы к лицу и слизала густые капли, прежде чем начать работу. Кремень отвязал от мешка широкий железный шлем. Он зачерпнул горсть чистого снега, тщательно вытер металл изнутри и перевернул шлем вверх дном, водрузив его на три крупных камня. Кровохлёбка принялась ощипывать добычу. Она аккуратно выщипывала самый мелкий, нежный пух с птичьего живота и бережно заталкивала его под синюю ткань плаща, утепляя гнездо вокруг щенков. Те затихали, чувствуя, как их окутывает чужое, ещё хранящее кровяное тепло перо. Кремень в это время вытащил из-за пазухи клок сухого бородатого лишайника и горсть мелко накрошенной бересты. Хорёк вытащил из сумки скол кремня. Вторая часть огнива бывалому была не нужна. Он ударил камнем вскользь по обуху своего тесака. Сноп искр брызнул в полумраке. Одна крошечная звезда зацепилась за серое волокно и начала тлеть. Кремень наклонился и стал осторожно, ровно раздувать уголёк. Трут занялся пламенем. Оба молча следили за рождением огня. Тени заметались по каменным стенам. Кремень водил ушами на каждый стон ветра снаружи, не выпуская из лапы оружия. Кремень бросил на дно перевёрнутого шлема плотный снежок, едва прикрыв металл, и придвинул под него тлеющие ветки. Когда на дне заплескалась первая горячая накипь, он стал скупо добавлять снег горсть за горстью, следя, чтобы вода не остывала. Кровохлёбка в это время вскрыла тушку заточкой. Она ловко отделила тяжёлые грудки и мясистые окорочка, насаживая куски на обструганные ясеневые прутья. Кости, крылья и птичьи потроха полетели прямо в кипящую лужицу внутри шлема. Мяса было непривычно много. Оно густо блестело от жира под тусклым светом костра. Кровохлёбка сглотнула. Через несколько минут в её желудке окажется горячее мясо, а не горькая кора. От этой мысли болезненно свело челюсти. Запах жареного заполнил узкую трещину. Птичий жир с шипением падал на раскалённые угли. Услышав этот звук и уловив тяжёлый мясной дух, оба хищника словно по команде вытянули шеи к огню. Их вело одно желание. Кремень шумно, с присвистом втянул ноздрями воздух. Его челюсти начали непроизвольно жевать пустоту. — Долго ещё? — хрипло выдавил он. — Терпи, здоровяк, — бросила Кровохлёбка, хотя её собственные лапы мелко дрожали от нетерпения. — Не сырым же жрать. Рот наполнился густой, едкой слюной. Свёрток с детьми лежал рядом с костром, отогреваясь. Почувствовав запах жира и тепла, малыши заворочались. Раздался тонкий, требовательный писк. Они вслепую пытались вцепиться мордочками в грубую ткань плаща. Кровохлёбка оторвала взгляд от жарящегося мяса. Она наклонилась к свёртку и пару раз лизнула их в макушки, успокаивая. Дети пахли молоком и жизнью. Даже надеждой. Закипела вода. Бульон в шлеме пошёл крупными, густыми пузырями. Кремень достал из мешочка ком каменной соли, положил его на плоский камень и с силой ударил навершием тесака. Он бережно смахнул белую крошку в варево. Кровохлёбка бросила туда же щепотку сухого тысячелистника из своих запасов. Наваристый запах горячего варева ударил в ноздри с новой силой. Хорёк обмотал лапу тряпицей и первым снял с огня горячий шлем. Он сделал длинный, жадный глоток. Зажмурился. Сделал ещё один шумный глоток, зажмурившись, и с шумом выдохнул. Он протянул посуду горностаихе, обнажив свой клык в тёплой улыбке. Кровохлёбка приняла шлем и сделала глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу. Бульон отдавал сталью и застарелой ржавчиной, но сейчас казался слаще мёда. Настоящее, густое варево из голубиного жира, потрохов и костей. Тепло мгновенно, как удар, разлилось по истощённому телу, согревая каждый сустав, каждую промёрзшую кость. Она бережно передала шлем обратно хорьку и потянулась к костру. Поднесла ладонь к жарящемуся мясу, ловя густой, осязаемый жар. Кончиком заточки она коснулась грудки — лезвие вошло легко, как в масло, а из надреза брызнул прозрачный сок. Готово. Кровохлёбка вцепилась зубами в горячую, сочную грудку. Вкус печёной крови и тяжёлого птичьего жира заполнил рот. Кремень тоже не стал долго ждать. Сначала они ели как дикари. Они обрывали мясо с костей и палочек быстро, жадно, так, будто его могли отнять. Но мяса было много. Морок голода отступил после первых кусков. Кровохлёбка медленно отрывала золотистые, истекающие жиром волокна мяса, чувствуя, как тает на языке хрустящая корочка. Кремень протянул ей щепотку соли и она не без удовольствия посыпала ею сочную ножку. Укус треснул сочной плотью. Глаза горностаихи полуприкрылись. Тепло от костра и вкус горячей еды обнимал её. Впервые за долгое время не хотелось скрываться или бежать. Хотелось просто быть. Напротив неё Кремень аккуратно обсасывал каждую косточку. Его губы лоснились от жира. Он больше не хрипел — из его широкой груди доносилось низкое, глубокое и сытое утробное ворчание. Кровохлёбка остудила пальцы и окунула мизинец в жирный бульон на дне шлема. Она поднесла его к слепым мордочкам детей. Малыши жадно, с чавканьем всосали влагу с её когтя. Горностаиха проглотила ещё один кусок, запив его густым варевом. Острая, режущая боль в животе окончательно отступила. Каменный пол ледяной трещины больше не казался холодным. Здесь было спокойно, сытно и невероятно тепло. На ясеневых прутьях всё ещё оставалась добрая половина птицы. Вяхирь оказался слишком матёрым; даже два измождённых зверя не смогли осилить такую тушу за один раз. В тесной расщелине густо пахло жареным мясом и дымом, а с недоеденных кусков на угли всё ещё лениво капал жир, выбивая короткое шипение. Кремень снял остатки с огня, дождавшись, когда мясо перестанет обжигать лапы. Он споро завернул куски в мешковину и прибрал в сумку, плотно затянув ремни. Теперь у них был верный, увесистый запас на завтрашний переход. В трещине стало совсем тихо, и время будто замедлило свой ход. Кровохлёбка вытянула лапы к огню, блаженно выдохнула, взяла свёрток с детьми. Покачала их, аккуратно помяла эти пушистые комочки, массируя их. Поцеловала. Один носик. Второй носик. Вот так. Костёр постепенно прогорал. Его яркие языки уступали место ровному багровому жару углей, подёрнутых седой золой. Сытость разморила хищников, наполнила их долгожданным покоем. Но хватит бездельничать. И засыпать было рано. Кровохлёбка присела у кострища со своими древками из молодого ясеня. Она неторопливо выравнивала их над жаром. Хищница погружала заточенные концы в самое пекло, бережно обжигая древесину до твёрдой, как кость, черноты. Остывшие обугленные острия она оперяла серыми маховыми перьями убитого голубя, туго и обстоятельно приматывая их размоченным в снегу липовым лубом. Кремень сидел напротив. Он положил на широкое колено брусок точильного камня, плюнул на него и мерно, с тяжёлым нажимом, правил лезвие своего тесака. Скупой металлический скрежет заполнял каменную трещину, смешиваясь с завыванием ветра снаружи. Он вдруг прекратил. Хорёк потянулся и взял одно из готовых древок. Деловито окрутил его в толстых пальцах, прищурился на свет углей и небрежно бросил обратно к ногам Кровохлёбки. — Плохие стрелы для хорошего стрелка, — глухо пророкотал он, — за такие наш десятник уши бы ободрал тебе. Кровохлёбка не перестала обматывать луб. Она лишь плавно подняла голову, сверкнув в полумраке жёлтыми глазами: — Десятник? Он тут здесь, с нами хоть, хорёк? — Не, у нас был там, на востоке. Славно тогда воевали... — Правда? И где твоё воинство теперь? Металлический скрежет стих. Кремень отложил точильный камень. Он выудил из-за пояса узкий нож и принялся не спеша, с ледяным спокойствием, вычищать запёкшуюся кровь из-под кривых когтей. — Разбито, — коротко ответил самец. — У Мшистой зажали, твари ушастые. Он ковырнул под ногтем особенно тёмный сгусток, не поднимая взгляда от своих лап. — Помню, от обоза нас отсекло тогда. Там самка моя осталась. И щенок, — его голос был сух. — Ладно. Отрезанный ломоть. Горностаиха туго затянула мокрый луб на очередном древке. Узел лёг намертво, врезавшись в кору. Она закусила губу в тишине, но всё же решилась. — Мой тоже не вернулся, — произнесла она, глядя, как тлеют угли. — Ушёл на охоту, когда листья ещё не все опали. И всё. Кремень перестал скрести когтем. Он медленно поднял тяжёлый взгляд на горностаиху. В его изуродованной морде не было насмешки. Он лишь понимающе кивнул. — Лес не прокормит двоих взрослых и сосунков, — прохрипел хорёк. Он посмотрел на свой тесак. — Он сделал то, что должен был. Как и я. Похожи мы с ним, ха... Лапа Кровохлёбки дёрнулась. Ясеневое древко лопнуло в её кулаке с резким, сухим треском. Острая щепка царапнула палец, выпустив каплю крови, но горностаиха даже не поморщилась. Она перевела на хорька холодный взгляд. — Ничем вы с ним не похожи, — процедила она так тихо, что слова едва пробивались сквозь гул ветра. — Молчи и нож свой точи. Кремень не спрятал глаз. Он не стал скалить зубы, лишь криво, понимающе усмехнулся одним уголком губ. Кровохлёбка уже не смотрела на него, лишь взяла новую заготовку. Тихий скрежет металла о камень и скрип заточки об обожжённое дерево вновь заполнили трещину. Прошло немало времени, прежде чем хорёк отложил точило. Кровохлёбка закончила обматывать последнюю стрелу и с нажимом провела подушечкой большого пальца по чёрному, обожжённому острию. Острое. Убьёт. — Тебя так из лука бить тоже он выучил? — голос хорька с хрипом разорвал тягучую пещерную тишину. Кремень кивнул подбородком на чёрное острие стрелы в её пальцах. Горностаиха медленно прикрыла глаза в знак согласия. Она отложила древко на камень и поправила жёсткий край синего плаща, под которым мерно дышали щенки. Её ладонь привычно, успокаивающе легла на тёплый свёрток. — Он. Кремень усмехнулся одним уголком пасти. Кончиком своего тесака он небрежно ковырнул серую золу у самого края кострища, обнажив алое нутро тлеющих углей. — Хороший стрелок. С таким ремеслом с голоду не пухнут, — хорёк покосился на неё, проверяя на прочность. — И бесследно не пропадают. Если только сами не захотят. Она не стала скалить зубы. Злость давно выгорела, оставив после себя лишь холодную, как донный лёд, прагматичность. Кровохлёбка смотрела на угли. В её жёлтых зрачках плясали багровые искры. — Он не хотел бросать нас. Хочу в это верить. Просто у него в голове сквозняк гулял, — ровно произнесла она. — Мечтал выслужиться. Думал, если отваживать чёрных ворон да крупных сорок от поселений этих... благородных, то они нас за своих примут. Зимовать пустят. Птицы-то не только зерно клюют. Они щенков с полей таскают. «Диббунов», как их эти пентюхи называют. Вот он и решил их диббунов сторожить. Всё в небо смотрел, падальщиков выискивал. Хорёк издал короткий, лающий смешок. — От ворон мышиных выродков сторожил? Ну-ну. А может, не воронье его сгубило, — Кремень криво оскалился, блеснув клыком. — Выскочил к ним с подстреленной птицей, ждал подачки, а нарвался на зайцев. Или выдр. Камнем ему башку раскроили, или кишки свои посмотреть дали, сабелькой лихой. За морду не ту. У них разговор короткий. Кровохлёбка промолчала, глядя на угли. — Он и этому тебя учил? Тоже небо пасти? — Меня? — Кровохлёбка медленно повернула голову. Её губы дрогнули в кривой, хищной полуулыбке. — Меня учил мой папка. И он говорил так: дураки пусть ищут ягоды под снегом. Умные ищут тех, кто эти ягоды уже собрал в мешок. Тяжёлая челюсть Кремня чуть отвисла. А затем расщелина наполнилась его низким, утробным, каркающим хохотом. Он с силой хлопнул широкой ладонью по своему бедру, затянутому жёсткой мешковиной. — А вот это по-нашему! — пророкотал хорёк, одобрительно прищурив зелёные глаза. — Золотые слова. Сработаемся, лучница. Пламя окончательно осело, подёрнувшись толстым слоем серой золы. Воздух в расщелине изменился: терпкий дым прогоревших веток смешался с густым, сытным духом вареного мяса. Синеватый свет, сочащийся из узкого входа, ещё не померк окончательно. Удачная охота позволила им встать на стоянку необычно рано. Кровохлёбка сдвинула готовые стрелы в колчан из древесной коры. Впереди лежала долгая, бесконечная зимняя ночь. Времени было столько, что даже с учётом стрёма у входа по очереди, они оба успеют выспаться всласть. Сведённые от долгого перехода лапы наконец-то отдохнут. Горностаиха осторожно отогнула плотный край синего аббатского плаща у себя на груди. В блеклых остатках дневного света она разглядела на спинках спящих щенков первые полоски жёсткой, ослепительно белой шерсти. Шкурка менялась. Они готовились к зиме. Кровохлёбка бережно запахнула ткань обратно, плотнее прижимая тёплый, равномерно сопящий свёрток к животу. Кремень с кряхтением поднялся с места. Он тяжело переместился к узкому выходу из трещины и уселся прямо на землю, прислонившись широкой спиной к камню. Хорёк вытянул длинные лапы, и его массивная фигура в толстой стёганке почти полностью перегородила проход, наглухо отсекая ледяной сквозняк снаружи. Зазубренный тесак привычно лёг на его колени. — Спи, — глухо бросил он, не оборачиваясь и вглядываясь в сумеречный лес. — Разбужу когда луна будет над лесом. Кровохлёбка подошла ближе и опустилась на камень рядом с ним. Не оставляя зазора, она придвинулась вплотную, вдавив худую спину в его тёплый бок. Спереди она свернулась плотным калачиком, укрывая собой детей. Она закрыла глаза. Прижавшись к крупному, пышущему жаром самцу, с тяжестью мяса в желудке, она начала проваливаться в сон. В полудрёме она вдруг ясно вспомнила уютный сумрак старой норы, терпкий запах сухих трав и шерсти. Горностаиха едва слышно вздохнула, глубже зарываясь носом в воротник плаща. Её голос был шелестом последней листвы. — Эх, зачем ты нас оставил... Сверху, от перегораживающей выход туши Кремня, донеслось короткое фырканье. Он услышал. Кровохлёбка крепче обняла свёрток с детьми и провалилась в тяжёлый, густой сон.

ОКО 75 Да, GPT Image 2 рвёт. Но что загадано-то?)

"Вот так, малыш! Не верили, но отбили тебя от этих подонков. Спи. Набирайся сил." Нейроарт

Меланхолический Кот ОКО 75 Что же, спасибо за ответы. Скорее всего стоит добавить больше мыслей текстом. Справедливости ради, они уже иногда проскакивают, например, когда героиня горевала над сожранной едой. Свобода интепретации пусть остается для хэдканонов по этому фанфику) В целом я передал, ура! Мало кейсов для статистики, как ты и сказал х) Смурного и горностаев Нагру я представлял какими-то мелкими, если честно хД Быть может, история тогда бы вырулила в совсем другую сторону, в "искупление" или типа того. Если бы.

ОКО 75 Меланхолический Кот Спасибо за отзывы. Мне с одной стороны интересно смотреть на то, как читатели восприняли происходящее в фанфике. С другой, мне кажется что я не до конца ясно доношу свои задумки. И приходится дополнять фанфик такими вот комментариями. Это не плохо, я люблю диалог, и все же мне стоит немного поменять подход к написанию. Кремень убил бы её. При этом она успела бы его серьёзно ранить, и он бы погиб через день-два. И они оба это поняли. А дальше желание жить перевесило желание убивать, и довение родилось из обоюдной пользы. Я старался это подчеркнуть через её "готовность убивать и умирать" и иронию того, что он отдал на обмен кровоостанавливающее лекарство. Оно бы спасло его после драки с одинокой матерью, если бы он умел им пользоваться -- вспоминаем, что кошель с травами явно не его. И все же наверное у меня не до конца получилось. Слишком тонко, аффтар сам себя переиграл. Стоит сбавить мою шизу с принципом "показывай, не рассказывай", наверное. Что скажете? Скорее намеренно, чем нет. Это POV хищницы, у неё своё восприятие. Если бы она была другой, все закончилось бы совершенно иначе и гораздо раньше. Даже, возможно, напишу этот кратенький спинофф) Я хотел опять же это уточнить одним абзацем, когда она обирала ту бедную мышь, но шиза с "показом, не рассказом" взяла верх. Опять. Короче, хэдканон у меня примерно как у ОКО75, только без гигантизма) Кровохлёбка подумывала бы об этом, но в итоге решила бы поостеречься "кровавой дымки". Надеюсь это как-то использовать потом в истории! Чеховский лук. Meh, если бы там был даже крот или белка, Кровохлёбка сработалась бы. Наверное)

*** Лес вымер. Птицы попрятались в дупла, всё живое забилось глубоко в норы. Ни единого звука, кроме мерного, сухого хруста промёрзшей земли и мёртвой листвы под её лапами. Редкая хвоя осталась позади. Здесь лес ощетинился голыми, сухими пальцами дубов и кленов. Мир застыл, скованный предчувствием зимы. Милосердия от неё не ждали. Кровохлёбка шла споро, но по старой привычке осторожно. Она двигалась от ствола к стволу, вжимаясь в тени, даже когда прятаться было не от кого. Горностаи переодеваются к зиме, превращаясь в белое пламя. Однако шкурка Кровохлёбки запоздала на этот древний как время зов. Скудные осенние харчи из кислых ягод, горьких кореньев и редкой, тощей дичи не дали отрастить плотный подшёрсток. Она оставалась серой, клочковатой и пугающе худой. Холод покусывал её. Тянул тепло из костей, наплевав на тонкую шубку. За щекой она перекатывала трофейный засахаренный каштан. Драгоценное топливо для внутренней печки потеряло сладость, и она с мягким, довольным урчанием его разгрызла. Искра жизни для её остывающего тела. Ветер швырнул ей в морду горсть снежной крупы, жаля глаза. В ветвях завыло. Лес отозвался древесным стоном. За пазухой, в самом сердце её скудного тепла, испуганно задрожали живые комочки. Кровохлёбка ощутила этот дрожащий писк кожей. Он был тонкий, как ниточка, готовый оборваться в любую секунду. Тогда Кровохлёбка запела. Её голос, сипящий в диком холоде и прорывающийся сквозь долгое молчание, звучал глухо. Он был словно шелест сухих камышей или скрежет льда по камню. Это была тихая, ломаная песня. Она полнилась свирепой, животной любовью. — Спите, крохи в шерсти теплой... — выдохнула она, подстраивая ритм шагов под неровный мотив. — Не убойтесь... чащи мёртвой. Мамин нож... остёр и долог, Спрячет нас луны осколок... Она поправила лямку самодельной переноски на груди, прикрывая свёрток худой, дрожащей лапой. — Ни барсук, ни злая птица... Никогда не... покусится, — её голос сорвался на хриплый кашель. Она сплюнула на снег густую липкую слюну, и продолжила, наливаясь стальной горечью. — Снег застелет... белый луг, Мы идём с вами на юг... Мама здесь, не бойтесь стужи, Вьюга пусть... снаружи кружит. Греет вас огонь сердечный В этой ночи бесконечной. Вьюга ударила наотмашь, когда небо окончательно почернело. Ветер уже не выл. Он срывался на визг, закручивая снег в слепящие воронки. Лес превратился в ревущую преисподнюю белого холода. Усы покрылись инеем. Кровохлёбка брела, утопая в рыхлых заносах. Она свернулась вокруг свёртка на своей груди, превратившись в живой щит. Малыши молчали. Это пугало больше всего. Когда под корнями вывороченного дуба мелькнула узкая, чёрная щель, она немедля втиснулась в неё, привычно пропустив вперёд конец длинного лука. Только оказавшись внутри, она поняла. Нора занята. В темноте, пропитанной запахом прелой земли, густо разило мускусом, мокрой шерстью и старой сталью. Тяжёлый воздух надавил на неё, словно выталкивая из норы в завывающую пургу. Во мраке вспыхнули два тусклых, бледно-зеленых угля. Послышалось низкое, вибрирующее рычание. Тёмная маска. Гибкое мощное тело. Хорёк. Самец. Он заполнял собой это укрытие. Широкие плечи бугрились под грязной, задубевшей от пота и крови стёганкой. Это был воин. Его морда, исполосованная старыми шрамами, казалась высеченной из грубого песчаника. Она выглядывала из-под грязной войлочной шапочки. Ржавые кольца кольчуги и широкополый шлем были сброшены на холодную землю, чтобы не вытягивать из тела последнее тепло. В его правой лапе тускло поблёскивал тяжёлый, зазубренный тесак. Широкое лезвие замерло в нескольких дюймах от входа, готовое полоснуть чужака по горлу. Взгляд был голодным и смертельно уставшим. Кровохлёбка не отступила. Она не пойдёт на мороз. Она медленно стянула с плеча свою ношу и осторожно опустила свёрток в нишу между корнями. Прижалась к ней спиной. Свёрток едва слышно пискнул. Она поднесла лапу к поясу. Медленно. Сухая змеиная кожа впилась в пальцы. Зазубренное лезвие было ледяным даже сквозь эту намотку. В глазах Кровохлёбки не было ни страха, ни вызова. Только готовность убивать и умирать. Хорёк повёл рваным ухом. Его глаза скользнули по ножу, метнулись к слабо пискнувшему свёртку и поднялись к лицу горностаихи. Он медленно, демонстративно отвёл тесак в сторону и вогнал его в рыхлую землю у своего колена. Затем он коротко, почти незаметно мотнул подбородком вглубь норы. Кровохлёбка медленно потянула за собой свёрток. Она села на сухой краешек в двух шагах от выхода. Нож всё ещё холодил её костлявую лапу. Тишина разлилась замерзающей смолой. Ночное зрение Кровохлёбки выхватывало детали. Она смотрела на зазубрины на его тесаке, на его тяжело вздымающуюся грудь. Но ни в коем случае не в глаза. Самец шумно втянул ноздрями воздух, его верхняя губа чуть дрогнула, обнажая желтоватый клык. Осматривал её. Словно взвешивал что-то. Хорёк зашевелился. Его мозолистая ладонь скользнула к поясу, к трофейной сумке, расшитой нежными зелёными нитками. Пятен крови не было. Наверное, остались лишь на земле с бывшим хозяином. Или хозяйкой. Он достал оттуда жёсткий, сморщенный пучок сушёного корня и пододвинул его по земле к Кровохлёбке. Горностаиха посмотрела на сухие стебли, затем на хорька. Ухмыльнулась уголком рта. Злая шутка судьбы — получить в дар саму себя. Кровохлёбка. Горькое лекарство для остановки крови. Не убирая ножа, она достала из мешочка один каштан. Положила на землю рядом с корнем. Самец посмотрел на лакомство, затем дважды коротко постучал когтем по почве. Мало. Кровохлёбка помедлила, чувствуя, как внутри ворочается жадная тревога, но затем достала ещё два. Сделка. Она свободной лапой сгребла корень. Убрала его в сумку. По пути лапа задержалась у свёртка. Кровохлёбка поднесла грубые пальцы к маленьким носикам. Живы. Спят. Хорёк не стал глотать каштаны сразу. Он взял один — крошечный на фоне его массивной лапы — и отправил в пасть. Кровохлёбка видела, как медленно начинают двигаться его челюсти. Складки у его глаз разгладились, вечная судорога покинула тяжёлый подбородок. Он зажмурился, катая сладость по языку, и из его мощной груди вырвалось низкое, вибрирующее урчание. То был не то рык, не то стон. Он замер, словно оглушённый. Давно, верно, не прикасался к такой сладости. Он раскрыл глаза. Хорёк молча развернулся к лазу и начал подгребать к нему комья земли и переплетённые корни. Он оказался к Кровохлёбке боком. Бедро защищала лишь грубая мешковина штанов. Либо он её презирал. Что же ты, мол, мне сделаешь? Либо... Горностаиха секунду смотрела на эту уязвимую плоть под мешковиной. Затем она медленно опустила ладонь с заточкой. Она встала рядом с самцом, плечом к плечу. Лишь свист сквозняка и скрежет когтей по промёрзшему грунту нарушал тишину. Кровохлёбка затыкала щели сухой листвой и крошевом жёсткого снега. Хорёк ворочал тяжёлые, неподатливые пласты земли. В тесном пространстве быстро стало душно, запахло мокрой шерстью и острым, кислым потом. Но главное, что холод постепенно уступал слабому, но теплу. И все же мороз хотел взять своё. После согревающей работы, замершая горностаиха начала мелко дрожать. Самец тоже прятал грязные лапы в рукава своей стёганки. Он придвинулся первым. Осторожно прижался широкой спиной к её лопаткам. Она ответила, откинувшись назад. Чужое, густое тепло медленно потекло сквозь её тело, отогревая кости. Вместе с приливом тёплой крови по лапам загуляли покалывающие иголочки. Дети за пазухой завозились, прижались ко вновь потеплевшему животу, тычась в него мордочками. Его сиплое дыхание замедлилось и вскоре сменилось тихим храпом. Кровохлёбка покосилась назад. Хорёк положил тяжёлую голову на лапы, привалившись к ней всем весом. Он спал, сжимая свой тесак. Шли часы. За заваленным лазом была лишь гудящая вьюгой тьма. Веки жгло, словно в них насыпали толчёного камня. Мутное ночное зрение выхватывало пляшущие тени на земляных сводах. Каждый миг был борьбой с вязким, липким забытьём, которое тянуло её вниз, в чёрную пасть сна. Тяжёлый толчок в плечо заставил её вздрогнуть. Хорёк зашевелился, разворачиваясь. Самец поудобнее перехватил тесак. Кровохлёбка привычно вцепилась в нож. Однако он не смотрел на неё. Его взгляд, хмурый и сосредоточенный, прикипел к заваленному лазу. Хорёк замер, выставив вперёд мощное плечо, словно живая баррикада. Хриплый выдох со свистом вырвался из её груди. Хорёк был неподвижен. Пальцы медленно, неохотно разжались с рукояти заточки. Смертная усталость наконец взяла своё. Горностаиха обмякла, привалившись к тёплой спине под стёганкой хорька, и спрятала нос в шерсти спящих детей. Кровохлёбка провалилась в тяжёлый, душный сон. *** Кровохлёбка проснулась от тычка под рёбра. Её кисть уж было метнулась к ножу, но хорёк лишь потянулся. Сухими ветками хрустнули его суставы. Он оторвал свою спину от её, и холод лизнул её худую шкурку под старым плащом. Утро обрушилось на лес глухой, вымороженной тишиной. Ветер сдох. В норе остался лишь тусклый синеватый полумрак. Кровохлёбка запахнула края стёганного свёртка у груди. Внутри слабо копошились два крошечных комка. Слепые. Сквозь редкий, белесый щенячий пух просвечивала синюшная кожа. Мать плотнее прижала ладонь к свёртку, стараясь поймать неровное, едва заметное дыхание. Самец ударил кулаком в заваленный лаз. Пробка из снега и земли с уханьем вывалилась наружу, и в нору ворвался режущий глаза белый свет. Хорёк замер в проёме. Снаружи, куда хватало глаз, лежала скованная настом пустошь под голыми деревьями. Его голос был глухим, шершавым, низким. — Кремень. Горностаиха нащупала жёсткие узлы на лямках переноски. Затянула их. — Кровохлёбка. Хорёк обернулся. Резкий утренний свет высветил шевелящийся пух в складках её лохмотьев. Взгляд Кремня, уставший и пустой, на секунду задержался на свёртке. — Сезонов им сколько? Кровохлёбка накрыла детей узкой ладонью, пряча от света. — Меньше половины. Кремень лишь скрипнул зубами. Поднял с земли тяжёлый тесак. Лязгнула пряжка — на широкий пояс легла трофейная сумка. Кольчугу и шлем закрепил на тесёмках. — Нам не по пути, — произнёс он и шагнул к выходу. Кровохлёбка не двинулась с места, все так же сидя у лаза. Она бросила быстрый взгляд на бездонную снежную целину снаружи, а затем на свои костлявые, дрожащие лапы. — Четыре уха и глаза лучше, чем два, Кремень, — её голос прозвучал скрипуче. Без вызова или просьбы. — Будешь бить тропу, забьёшься, запыхаешься. Услышишь ли угрозу? Учуешь ли? Хорь нахмурился, скривив губы. Кровохлёбка не дала ему сказать. Лишь ткнула тонким пальцем в его стёганку, прямо туда, где билось его сердце. — А ночью? Мороз тебя убаюкает. Не проснёшься. Я буду бить тебя под ребра, чтобы ты очнулся. Со мной ты дотянешь до утра. Кремень мазнул глазами по её впалым щекам и встретился с горностаихой взглядом. Она не отвела жёлтых глаз. Лишь тронула тёмный ясень лука за плечом. — И я не трачу стрелы впустую. Кремень опустил взгляд на матовую, полированную лапой рукоять. Затем глянул на колчан из коры с единственной стрелой. — Одна стрела, — голос Кремня заскрипел, как промёрзшая ветка. Он кивнул на синий стёганый свёрток с детьми. — Для них бережёшь? Отмучиться? Проверка на гниль. Кровохлёбка спокойно посмотрела ему в глаза. — Для этого есть нож. А она — для первого, кто встанет на пути. Хорёк смерил её тяжёлым взглядом. В уголках его шрамированных губ дёрнулось подобие одобрения. Он отвернулся к выходу. — Посмотрим. Он шагнул в пустошь. Наст под ним хрустнул, и сугроб вмиг сожрал его лапы по самое колено. Хорёк остановился, повернув исполосованную морду вполоборота. — Юг? — Юг, — эхом отозвалась Кровохлёбка. Кремень навалился массой на сугроб, проламывая ногами глубокую борозду в девственном снегу. Горностаиха вышла из норы. Она аккуратно ставила свои лапы ровно в продавленные следы хорька, прячась за его широкой спиной. Два тёмных пятна начали пробивать себе путь сквозь белую смерть.

Меланхолический Кот Линум и его встреча с Руссой?

Бинго!

Меланхолический Кот Это интересное предположение! Хотя не то что я задумал, подошло бы неплохо. Дам наводку: это предмет.

ОКО 75 Второе верно, первое - мимо.

Коллаж (художественная номинация)

Брагун Поиск по изображению выдал Томаса Канти. Это обложка к "Маттимео".

Коллаж (художественная номинация)

Обалдеть! Youtooz выпустили* лимитку по Рэдволлу! Во, фотка с презентации, Русса Бездома. Отлично всё передали: и тёмно-рыжую шерсть, и зеленую тунику, и даже котомку за плечом! Все детали на месте! С любовью к оригиналу! Так держать!!! 🔥🔥🔥 Нейроарт. * Конечно же не выпустили, это чисто часть загадки, все события вымышлены и бла бла бла

"Хех... Ну, зверь предполагает, а духи располагают, хе-хе... Волной вверх так волной вверх, бывает, ваш-острейшество!" Нейроарт.

@ОКО 75 Хех. Классические рэдволльские мстюны. Тут можно вспомнить Грат или Заран. Их проблема в этом фанфике в том, что автор воспринимает книги канона как очень приукрашенные летописи. Там они да, разваливают с шуточками целые армии. На деле такой аббатский "херой", решивший побежать за кровью лесной оборванки, найдёт либо ее третью стрелу, либо куда менее героическую смерть. Заснёт навечно в сугробе, поддавшись желанию отдохнуть. Угорит от неправильного костра в норе. Попадет в яму с кольями от разбитых у Мшистой осколков орды. Что поделать. Таков вайб. Типа выдра и вода? Не, там гораздо больше проблем)

@Меланхолический Кот Спасибо за отзыв! Если иллюстрация сильная, то я доволен. Значит, как надо. Пусть я и использую нарочито "яркие" цвета, дешёвые трюки (одинокая голодная мать, ой ой) - я так хочу. Я понимал, что Кровохлёбке будет тяжело сопереживать в какой-то мере, да) Впрочем... Она сама может ответить: "Подачек не жду. Особенно от благородных". Абсолютно верно. Это чистый POV Кровохлёбки. В дальнейшем будет понятно, что её мысли отчасти не лишены оснований.

*** Утро пахло сырым снегом. Давно Кровохлёбка не просыпалась не от сосущей боли в желудке, а от тёплой тяжести в теле. Молоко прибыло. Густая, горячая жизнь. Она лежала на боку, полузакрыв глаза, и слушала жадное, торопливое чмоканье. Крошечные лапки месили её живот, отвоёвывая себе жизнь. Она осторожно, стараясь не поцарапать, провела когтем по прозрачному ушку одного из детёнышей. Вдохнула их запах — молочный, пыльный. Бесконечно родной. Запах её крови. Ради этих слепых комочков она готова была выпить море и сожрать солнце. Сердце в груди билось ровно и тяжело. Оно переполнилось до краёв болезненной, свирепой нежностью. Но лес не прощает мягкости. Лес пахнет кровью, пролитой ночью. Труп толстяка в синей тунике скоро начнёт смердеть сквозь первые морозы на весь подлесок. К нему слетятся вороны и перелётные грачи. Они не побрезгуют полакомиться и свежей плотью горностайки, попади она им на глаза. Из когтистых лап прилетит валун, вминая угловатый череп внутрь. И всё. Так просто. Дозор из красного аббатства будет ещё хуже. Она уложила сытых детей, туго спеленала в окровавленную ткань и выскользнула из-под вяза в седое морозное утро проложить путь до оврага. Быстро. Когда она возвращалась, ветер переменился. Сначала пришёл запах. Мерзкий, резкий дух дегтярного мыла и чистой, сытой шерсти. Потом звук. Тяжёлый хруст промёрзлой листвы. Слишком громкий. Чужаки не таились. Кровохлёбка распласталась за стволом поваленной сосны. Осторожно выглянула. Сердце рухнуло в ледяную пустоту. К её норе шли двое. Мелькнуло яркое пятно зелёного плаща поверх рясы. Цвета аббатства. Они шли прямо к корням вяза. Чужаки топтались у входа хозяевами. Рослая выдра, кутаясь в толстую суконную куртку, вертела в лапах тяжёлую дубинку из морёного дуба. На поясе болталась праща. Рядом ёжился от холода белка. Белка опустилась на одно колено. Она вгляделась в спасительную тьму норы, где спало сердце Кровохлёбки. Дерево тёмного ясеня уже лежало в лапе горностаихи. Три пальца на оперении. Кровохлёбка бесшумно вытекла из-за ствола. На одно колено. Заскрипела натянувшаяся тетива. Жёлтые глаза превратились в щели. Дыхание остановилось. — Фолгрим, послушай, — белка нервно дёрнула ухом. — Там возня какая-то. Под корнями. Выдра подошла ближе, мёрзлые листья хрустнули под башмаками. — Возня? Отойди, Келлум. Вдруг змея? — Какая змея в такой мороз? — Келлум бесцеремонно сунул длинную лапу в нору. Длины не хватило. Он сунул туда свою узловатую дубинку с пояса. — О, подцепил что-то... Тяжёлое. Из-под корней вяза раздался тонкий, жалобный писк. Белка резко потянула на себя. На пожухлый, припорошенный снегом мох выкатился синий свёрток. Ткань развернулась. Два крошечных, слепых, покрытых светлым пухом тельца шлёпнулись на промёрзлую землю. Они тут же засучили лапками, сжимаясь от ударившего по ним мороза. Заплакали. — Сезоны милосердные... — выдохнул Келлум, отшатнувшись. В его глазах мелькнула жалость пополам со страхом. Он поспешно потянулся к ним. — Замёрзнут же. Тяжёлая лапа выдры перехватила его запястье. Фолгрим вперился в синюю ткань. Ноздри его широкой морды раздулись. — Погодь. Погодь, Келлум, — голос выдры дрогнул, а затем налился глухой, клокочущей яростью. — Это же плащ брата Горацио. Его нечисть прирезала совсем недалеко отсюда. Фолгрим грубо вырвал ткань из лап белки. Повертел перед глазами. — Точно. Вот вышивка аббатская. А эти твари... Выдра выхватила из-за пояса дубинку. Очертания костяшек проступили даже через шерсть. — За плащ убили! — рявкнул Фолгрим, глядя на скулящие комочки со смесью омерзения и ненависти. — За тряпку!!! Чтобы свой выводок прятать?! Отойди, Келлум. Белка вскочила на ноги, отпихивая выдру в грудь: — Фолгрим, остынь! Это же дети... Они-то не убивали! — Ага! — Фолгрим с силой отшвырнул Келлума. Белка кубарем полетела на корни вяза. — Только сейчас на их писк вся семейка прибежит! И отправит нас в Тёмный Лес вслед за Горацио! Отойди! Голоса звучали глухо, как сквозь толщу воды. Мышцы спины Кровохлёбки горели от долгого натяжения. Пальцы на тетиве деревенели от холода. Мир сузился до тяжёлой дубинки. Та пошла вверх. Зависла над детьми. Предел. Пальцы разжались. Сухой щелчок. Фолгрим не успел опустить дубинку. Тяжёлый кремнёвый наконечник с влажным хрустом проломил затылок и с глухим стуком вырвался из горла. Розовые брызги веером легли на листву. Жизнь покинула зверя вмиг. Тяжёлое тело обмякло и мешком рухнуло на промёрзлую землю. Дубинка глухо стукнулась о корни в жалком дюйме от пищащих детёнышей. Келлум резко сел в снегу. Глаза широко распахнулись. Белка вскинула лапы, издав сдавленный вскрик ужаса. Поздно. Пальцы работали быстро. Вторая стрела скользнула по гладкому дереву лука под скрип тетивы у самого уха. Келлум встретился со льдом жёлтых немигающих глаз матери. — Прошу, не на... Пальцы Кровохлёбки разжались. Стрела влетела прямо в открытый рот. Острый кремень с влажным треском пробил нёбо, раздробил шейные позвонки и с чавканьем вышел из затылка. Ствол вяза окропила густая тёмно-бордовая каша. Белка издала булькающий звук сквозь пузырящуюся на губах кровь и рухнула на спину. Её задние лапы ещё несколько секунд судорожно скребли стылую землю, выбивая прелые листья, пока не замерли навсегда. Лес снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь тихим плачем замерзающих малышей. Она упала на колени перед своими детьми. Оружие выпало на заиндевевшую листву. Лапы, мгновения назад сжимавшие лук мёртвой хваткой, стали мягче шёлка, когда сгребли с земли пищащие комочки и прижали к груди. — Тише, тише, мои хорошие. Мама здесь. Мама никому вас не отдаст. Она потянула края синей ткани до боли в пальцах. Ткань ещё хранила их тепло. Кровохлёбка туго, слой за слоем, пеленала слепые комочки, превращая их в один тёплый свёрток. Мороз снаружи уже пробовал тепло нежной кожи детёнышей колючими иглами. Она прижала их к животу, под ребра, где все ещё колотилось загнанное, бешеное сердце. Она зачалась из стороны в сторону. Медленно. Тяжело. Горло сдавило сухим комом. Из груди вырывался не то стон, не то рык. Утробный такой звук. До дрожи в костях. Она медленно поднялась на ноги, не выпуская свёртка. Взгляд скользнул по телам. Земля под ними уже начала подтаивать, принимая новых жильцов. Белка хрипела красной пеной. Лапа выдры дрожала остатками сил. Морозный воздух прорезал тошнотворный дух. Расслабленные кишки мертвеца опорожнились на снег. Смерть грязна. Благородное мясо воняет так же, как любое другое. Горностаиха подошла вплотную. Тяжело, с глухим стуком пнула мёртвую выдру под обмякшие ребра. Молча. Воронам всё равно, кого клевать. Она не стала убегать. Больше не было нужды прятаться в тенях. Кровохлёбка опустилась на корточки рядом с телом выдры. Спокойно, почти степенно. Достала заточку. Острое лезвие с тихим хрустом вспороло тугой жгут из плетёной конопли, на котором висели сумки. Она работала медленно, без суеты. Покачивала заснувших малышей. Выбирала самое ценное. Её пальцы больше не дрожали. В сумке выдры обнаружилась большая лепёшка. Овсяная, густо замешанная на меду. Она ещё хранила слабый дух печи и сухих трав. Горностаиха уселась прямо на корень вяза, под которым остывали тела. Она откусила кусок. Тягучая сладость коснулась языка. Она не рвала и не скулила. Кровохлёбка жевала медленно. Смаковала каждый жёвок. Глядела, как над развороченным горлом Келлума поднимается последний сизый пар. Было хорошо. Тишина. Сладкое тесто обволакивало пасть патокой. Она проглотила последний кусок. Внутри осело плотное, ровное тепло. Кровохлёбка работала споро, но без суеты. Тяжёлый бурдюк из просмолённого льна с плеском перекочевал на её плечо — судя по запаху, внутри была вода, щедро разбавленная кислым яблочным вином. С перевязи выдры она срезала тугой мешочек с солёными сухарями и вяленой рыбой. Вытряхнула камни из поясной сумки. Пригодится. А вот её собственные стрелы лес забрал себе. Горностаиха упёрлась лапой в плечо мёртвой белки и потянула за ясеневое древко. Тщетно. Острый кремень намертво заклинило в позвонках. Подступающий мороз уже начал сковывать кровь и мозги в единый, твёрдый ком. Она с тихим рычанием попыталась расшатать стрелу, торчащую из затылка выдры, но та лишь жалобно скрипнула. Дерево могло треснуть в любой момент. Чтобы вырезать наконечники, понадобится нож, перепачканные по локоть лапы и добрых полдня времени. Полдня, которых у неё не было. Воздух вокруг стремительно выстывал, превращаясь в колючее, режущее стекло. Небо над кронами деревьев из прозрачно-серого стало угрожающе свинцовым, тяжёлым. С севера надвигался настоящий буран. Кровохлёбка с сожалением провела подушечками пальцев по гладкому ясеню, прощаясь с верным оружием, и с хрустом обломила торчащие концы, чтобы забрать хотя бы оперение. Кремень остался в мертвецах. Пусть сытые герои заберут его с собой в Тёмный Лес. На память о тех, кого считали грязью. Она разорвала щегольский зелёный плащ белки на широкие полосы и соорудила из них плотный заплечный мешок, крепко примотав его к груди. Внутрь, в кокон из окровавленной ткани, она бережно опустила детёнышей в мягком теплом плаще. Теперь её лапы были свободны, а малыши грелись от самого сердца. Она шагнула прочь от кровавого пятна под корнями вяза. Дальше. На юг.