Вся активность

Не откладывая в долгий ящик, рассмотрим следующий вид - выдр. Начиная с этого момента представители вида, которых я беру за основу для анализа будут включены в периодизацию в качестве примеров. Если вы хотите полноценную возрастную периодизацию для указанных персонажей - дайте мне знать.)) Полная возрастная периодизация (на примере речной выдры) *С учётом данных по Щекачу (5 сезонов), Тагу/Дейне (15 сезонов) и Мгере (23–27 сезонов), а также индивидуальных различий в воспитании.* Этап 1: Спрессованное детство (0 – 1,5 года) Суть: От беспомощного щенка до шустрого подростка. Самый игривый и беззаботный этап. Характеристика: 0–3 месяца: рождаются слепыми и беспомощными, в норе-хатке. К 3 месяцам: начинают плавать (мать часто таскает на спине). К 1 году: достигают роста крупной мыши (~150 см), веса 40–50 кг, активно учатся нырять и ловить рыбу. К 1,5 годам (6 сезонов): почти достигают взрослого роста (170–180 см), но ещё набирают мышечную массу. Психика и поведение: Обожают игры, катание с глиняных горок, догонялки в воде. Семья (мать, старшие сёстры) очень заботлива. Агрессии нет — только любопытство и неуёмная энергия. К концу этапа начинают проявляться индивидуальные таланты. Социальная роль: Любимец семьи, вечный непоседа, ученик рыбака. Важное примечание о сиротстве: Выдры, оставшиеся без родителей (сироты), могут демонстрировать социальное и когнитивное взросление на 0,5–1 год (2–4 сезона) раньше календарного возраста. Физические параметры при этом остаются в рамках возрастной нормы, но поведение (самостоятельность, хитрость, умение договариваться со взрослыми) соответствует Этапу 2 уже в 1–1,5 года. Пример: Щекач (1,25 года) — сирота, который по поведению ближе к Этапу 2, хотя физически ещё ребёнок. Этап 2: Ранний подростковый возраст (1,5 – 7 лет) Суть: Первые драки и первое чувство опасности. Этап делится на две подфазы. Подфаза 2А: Младший подросток (1,5 – 3 года) Характеристика: Тело продолжает расти, мышцы становятся жилистыми, но ещё не мощными. Боевые навыки на суше — низкие. Хорошие пловцы-спасатели, но не бойцы. Очень болтливы, используют выдровые прибаутки, общительны. «Годы бравады и шалостей»: компенсируют физическую слабость нахальством и трюками. Импульсивны, ищут приключений, задирают более крупных зверей «для проверки». Драки редко бывают злыми — скорее игра и самоутверждение. Нуждаются в опеке и руководстве со стороны взрослых. Пример: Щекач (1,25 года, сирота — его поведение соответствует этой подфазе, хотя календарно он ближе к Этапу 1). Подфаза 2Б: Старший подросток (3 – 7 лет) Характеристика: Тело набирает силу. К 5 годам (20 сезонов) самец может весить 90–110 кг при росте 180–190 см. Боевая эффективность сильно зависит от воспитания: Без тренировок — всё ещё не опасный боец на суше, но хороший пловец. При целенаправленной подготовке (как у Тага) — может быть смертоносным уже к 3–4 годам. Речь полностью взрослая, интеллект позволяет строить планы. Социально — может быть изгоем или лидером малых групп, но авторитет старших высок. Гормоны толкают к соперничеству, рискованным поступкам, поиску своего места. Именно в этой подфазе многие выдры впервые участвуют в настоящих стычках, получают шрамы и учатся отличать игру от реальной опасности. Примеры: Таг/Дейна (3,75 года, сирота + интенсивная боевая подготовка) — аномально силён и опасен для своего возраста. Типичная выдра из мирной семьи в 5 лет (20 сезонов) будет значительно слабее Тага. Примечание о боевой подготовке: Выдры, с детства обучаемые бою могут достичь боевых качеств Этапа 2Б уже к 3–4 годам. Однако это ускорение касается только боевых навыков и физической силы, но не общей мудрости или эмоциональной зрелости. Этап 3: «Ранние лета» (7 – 25 лет) Суть: Пик активности, физической силы и главных приключений. Возраст капитанов и героев. Характеристика: К 10–12 годам — полный расцвет: самец 190–200 см, 115–130 кг. Рельефный атлет с мощной грудной клеткой. Задержка дыхания может достигать 15–20 минут, способен проплыть десятки километров против течения. Самки (7–22 года) чуть мельче, но не менее выносливы. Психика и поведение: Жизнерадостный, взрывной, бесшабашный характер. Свято верят в свою удачу. Не боятся штормов, абордажа, превосходящего врага. Становятся капитанами речных судов, лидерами диверсионных отрядов, героями легенд. Дружба крепка, слово чести для них значит больше богатства. Ошибки этого возраста могут стоить жизни не только им, но и команде (молодой капитан переоценивает силы). Самки-выдры — идеальные штурманы и навигаторы: они более расчётливы, часто удерживают команду от необдуманных поступков. Социальная роль: Капитан, абордажник, «спецназ-амфибия», душа флота. Переходный диапазон (6–8 лет / 24–32 сезона): Некоторые выдры (особенно из мирных семей, склонные к лидерству) могут проявлять качества Этапа 3 раньше физического пика. Пример: Мгера (5,75–6,75 года) — в конце книги уже зрелый лидер и настоятельница, хотя её физическая сила ещё не достигла пика. Это нормальная индивидуальная вариация. Этап 4: Зрелость (25 – 65 лет) Суть: Опыт и хладнокровие приходят на смену юношескому задору. Характеристика: Сила остаётся на пике до 45–50 лет. Затем выносливость медленно снижается. В 60 лет выдра уже не может плыть сутки без отдыха, но гребок всё ещё мощный, а реакция молниеносна. Психика и поведение: Прирождённый лидер и наставник. Помнит все битвы, ошибки и победы. Больше не лезет на рожон, но враг, считающий выдру «постаревшей», жестоко ошибается. Возраст флотоводцев, глав семейств, судей. Часто становятся советниками при молодых капитанах или возглавляют речные сообщества. Весёлость остаётся, но это спокойный, мудрый юмор. Самки-матриархи (22–60 лет) — их слово в клане закон. Воспитывают внуков, хранят историю семьи, знают все тайные протоки. Социальная роль: Флотоводец, старейшина клана, хранитель реки. Этап 5: Старость (65 – 110 лет) Суть: Медленное угасание тела при сохранении живого ума. Характеристика: После 70 лет начинают терять мышечную массу. К 90 годам выдра весит 70–80 кг, уже не может сражаться в абордаже. Плавает до последних дней — это успокаивает суставы и даёт радость. Психика и поведение: Ходячая энциклопедия рек и морей. Знает каждую отмель, водоворот, укрытие. Их рассказы слушают у костра; они предсказывают погоду и миграции рыбы. Характер становится спокойным и созерцательным, но искра юмора горит до конца. Потенциал долгожительства (до 110 лет) Живые легенды, помнящие времена, когда русло реки было другим. Могут указать древние, забытые всеми каналы. Их совета ищут даже барсуки и другие долгожители леса. Социальная роль: Легендарный лоцман, хранитель знаний, живая память реки.

Думаю, понятно, какой версии об исчезновении своего самца придерживается Кровохлёбка, раз благородных она не слишком щадит. Эхх, вернуться бы к "Кубку на Двоих", показать их мощь...

Ну кстати да - что ей мешало заткнув лапой рот и приставив нож к горлу шепнуть на ухо старое доброе: "Кошелек или жизнь?". Горацио судя по описанию ни разу не Матиас, он скорее Гуго, который прятался от Клуни под лестницей. Сам бы все отдал, а на прощание Кровохлёбка могла бы пригрозить мол: "Скажешь своим про меня хоть слово - я подкараулю тебя еще раз и тогда...". Договорить она бы не успела поскольку монах припустил бы оттуда сверкая пятками. А своим потом рассказывал бы, что "потерял" мешок и плащ, пока ломился сквозь кусты. Так глядишь трое зверей в живых осталось бы... но не сложилось. Да уж, у птиц своих приколов хватает.)) Как минимум - одни разумные, другие вроде не очень, на одних рэдвольское зверье охотится как на дичь, а другие могут сказать: "Не жри меня, горностай-царевич, я тебе пригожусь!" - если успеют само собой.)) Ну и в обратную сторону это с каким-нибудь филином или орлом работает. Только там изъясняться надо быстро и по возможности вежливо.))

@ОКО 75 Спасибо за отзыв и пожелание) О да. Хищникам тоже нужен праздник. Свой, белковый. И никаких клубничных рулетиков под соусом из топинамбура, которые есть в каждом втором филлере про диббунов. Да, тут уже читатель додумывает сам. Сама Кровохлёбка не знает, куда он делся. Мог погибнуть от ворон (идиот). Мог зайцам попасться (жаль). А мог просто свалить от самки, которая может и мышонка за плащ и пару кусков хлеба прирезать. Был бы он тогда с ней, истории бы не было. Отвели бы Горацио в аббатство, а за спасение получили бы зимовку. Птиц вообще в каноне используют слабо, но это и понятно. Тогда бы пришлось Джейксу сеттинг переделывать похлеще чем при "серой" нечисти.

Слушай, ну ты так по рэдволльски описал ужин Кремня и Кровохлёбки, что мне в полдвенадцатого ночи есть захотелось.)) Супик, филешечка, м-м-м...)) Ну а в сюжетном плане кое-что проясняется. Понятно откуда Кремень, понятно (более-менее) что стало с мужем Кровохлёбки. Хорёк прав скорее всего - с зайцев и выдр сталось бы сперва уложить замертво, а потом разбираться кто, да зачем (а в случае с горностаем даже разбираться бы не стали). Но сам горностай не типичный для хищника оказался - даже вон дело хорошее делал. С хищными птицами ты интересно придумал, мне сразу Железноклюв вспомнился. Ну а между тем поход продолжается, а наши герои к опасностям более-менее готовы. Жду продолжения, вдохновения успехов на Творческом Пути.))

*** Неделя выжгла из них последние крохи тепла. Семь дней они шли прочь от покинутой норы под корнями дуба. Чтобы сберечь остатки сил, они искали набитые тропы. Это был риск нарваться на дозор или угодить в засаду. Пару раз им приходилось зарываться в глубокие сугробы, цепенея под снегом, пока мимо с лязгом и гомоном прокатывались караваны мышей, ежей и прочих благородных хозяев леса. Те тащили в сторону аббатства санки, готовясь к долгой зиме. Из своего холодного белого склепа Кровохлёбка смотрела на их толстые, закутанные в войлок и сукно туловища. Челюсти сводило судорогой, а пересохшие губы беззвучно просили Вулпаза утащить этот сытый сброд в самую чёрную бездну. Но потом лёгкий путь на тропках кончился. Последние два дня перед ними лежала лишь мёртвая, нетронутая целина. Запасы из трофейных сумок иссякали. Зимний лес был скуп. Под коркой льда находилась лишь мёрзлая, горькая брусника да жёсткие древесные коренья. Желудок Кровохлёбки время от времени резало изнутри, словно там ворочался осколок битого камня. Сосущее чувство прилепило её внутренности к хребту. Её летняя серая шкурка нехотя начала сдаваться зиме, покрываясь рваными белыми пятнами, но подшёрсток оставался редким. Под кожей не осталось ни унции жира, чтобы удержать скудное тепло. Кремень шёл первым. Он наваливался широкой грудью на очередной сугроб, проламывая наст. Снег доходил массивному хорьку до самого паха, заставляя его с глухим хрипом проталкивать задние лапы сквозь толщу. Острый лёд кромсал его голени. Кровохлёбка видела, как на краях пробитой им траншеи остаются бледные, быстро леденеющие розовые мазки. Самец вгонял тяжёлый тесак в снег, используя его как посох, и с силой подтягивал туловище вперёд на трясущихся лапах. Кровохлёбка шла след в след, вбивая лапы в обмотках в его глубокие отпечатки. В ушах стоял глухой гул бьющейся крови. Каждый рывок выбивал воздух из лёгких. Одна её лапа мёртвой хваткой прижимала к впалому животу стёганый свёрток с детьми. Вторая до онемения сжимала гладкое дерево перекинутого через плечо лука. Тот висел безвольной палкой — Кровохлёбка берегла дерево, не давая ему привыкнуть к изгибу на лютом морозе. Туша впереди внезапно замерла. Плечи Кремня под грязной стёганкой пошли мелкой дрожью, а дыхание сорвалось на сиплый, клокочущий свист. Он медленно повернул голову назад. Кровохлёбка встретила его взгляд и увидела тусклую стеклянную плёнку на зелёных глазах хорька. Предел. Горностаиха запустила негнущиеся пальцы к поясу и вытащила кусок солёного сухаря, одного из скудно гремящей на дне сумки кучки. С трудом разломила его пополам. На вкус её половина напомнила сухую костную пыль, но это была еда. Крошки мгновенно впитали влагу, заставив Кровохлёбку долго перетирать их зубами. Вторую половину она молча протянула самцу. Кремень забрал сухарь трясущимися когтями и закинул в пасть, проглотив комок почти не жуя. Кровохлёбка проталкивала свою долю по сухому горлу, не сводя тяжёлого взгляда с хорька. Сколько он весил? Если этот зверь рухнет прямо здесь, в траншее, она не сможет тащить детей по этим белым полям смерти в одиночку. Снег просто сожрёт их до наступления темноты. Передышка. И они пошли дальше. Сугроб за сугробом. Через сотню шагов Кровохлёбка резко вросла в наст. Её голова чуть приподнялась, ухо развернулось вправо и вверх, а ноздри судорожно втянули морозный воздух. Она коротко просипела сквозь стиснутые зубы. Кремень мгновенно остановился, вогнав лезвие тесака в лёд для опоры, и обернулся. Горностаиха вскинула свободную лапу, запрещая шаг. Она заставила себя не слышать стук собственной крови в ушах, вцепляясь слухом и нюхом в едва уловимый запах и слабый шорох впереди. Там, среди голых стволов, находилось что-то живое. Мясо. Она медленно опустила лапу, подавая Кремню немой знак оставаться на месте. Самец коротко моргнул и отвернулся, замерев изваянием. Кровохлёбка перевела тяжёлый взгляд с его напряжённой спины на свёрток у себя на груди. Отдать щенков самцу на время охоты? Мысль вспыхнула и тут же сгорела. Нет. Рано. Она перехватила потёртые лямки и одним резким рывком перекинула переноску за спину. Малыши недовольно завозились, запищали, потревоженные холодом. Горностаиха мягко, но уверенно придавила ткань лапой сквозь плащ, приглушая звуки. Затянула узлы на груди так, что сдавило ребра. Затем она сняла с плеча лук. Прижала нижнее плечо к торчащему рядом корню дуба, навалилась всем весом, заставляя дерево неохотно, со скрипом согнуться. Она обхватила петлю тетивы, обдавая сухие кишки жарким дыханием, чтобы те не лопнули при рывке. Одним точным движением она накинула петлю в паз. Струна натянулась, отозвавшись звенящей нотой. Теперь это было оружие. Она вытащила единственную стрелу с тяжёлым кремнёвым наконечником. Кровохлёбка опустилась на четыре лапы. Распласталась по насту. Ледяной холод мгновенно пробил грязную тунику и жидкую шерсть на животе. Нутро от холода свело в твёрдый комок. Горностаиха поползла вперёд, стараясь прижиматься к земле как можно шире, чтобы не проломить ледяную корку. Хруст каждой льдинки под грудиной бил по ушам. Впереди, на нижней ветке старого граба, сидел крупный лесной вяхирь. Серый, нахохлившийся ком перьев. Отличная добыча. Щенки за спиной снова заворочались. Мягкие комочки неуклюже перекатились на спине. Кровохлёбка до боли стиснула зубы и напрягла спину, борясь с креном, чтобы не завалиться на бок и не спугнуть птицу. Каждая пядь давалась с боем. Она скользила от одного чёрного ствола к другому короткими, рваными бросками. Жёлтые глаза не отрывались от голубя. Десять шагов до цели. Кровохлёбка медленно поднялась на одно колено. Наст под ногой угрожающе хрустнул, но выдержал. Онемевшие от мороза пальцы сжали гладкое дерево лука. Она сделала глубокий вдох и заперла воздух в лёгких. Никакого пара из ноздрей. Слепая белая пелена перед глазами сейчас стоила бы им жизни. Сердце лупило о ребра с такой силой, что кровь билась в горле. Острие стрелы подрагивало в такт ударам. Нужно было поймать миг тишины. Дождаться затишья между ударами собственного сердца. Тупой кремнёвый скол легко соскользнёт по жёсткому перу, если стрела ляжет криво. Она потянула тетиву. До самого уха. Дерево едва слышно заскрипело. Прицел лёг чуть выше основания крыла. Прямо в птичье сердце. Выдох. Пальцы разжались. Сухой щелчок разорвал морозный воздух. Стрела проглотила расстояние быстрее, чем моргнул глаз. Вошла в плоть с глухим, влажным звуком. Дикий вяхирь сорвался с ветки и рухнул в сугроб тяжёлым кулем, выбив густое облако снежной пыли. Когда Кремень подошёл, она уже стояла на ногах, перетягивая переноску с детьми обратно на грудь. Самец молча сделал несколько шагов к сугробу. Наклонился. Ухватил добычу за крыло и выдернул из снега. На белом насте расплылось яркое, дымящееся пятно свежей крови. Голубь был огромным. Стоя бы дошёл до середины бедра самому хорьку. Кремень взвесил тяжёлую тушку в мозолистой лапе, грубо прощупывая птичью грудину. — Жирный, — хрипло каркнул он. — Чисто добыт. Самец закинул окровавленную птицу за широкое плечо, крепко перехватив за жёлтые лапы. Кровохлёбка не стала спорить, оставляя груз ему. — Там, сзади, овраг был, — сказала горностаиха, мотнув головой на север, откуда они пришли. — Укрыться можно. — Видел, — коротко отозвался Кремень, разворачиваясь. — Идём. Обратный путь давался легче. Они шли по собственным глубоким следам, и с каждым шагом мысли о горячем мясе все сильнее разгоняли кровь. На ходу Кремень пинками выбивал из-под снега мёртвые сучья, подхватывая их свободной лапой. Кровохлёбка тоже не теряла времени. Резкими взмахами заточки она срезала несколько прямых веток молодого ясеня, а проходя мимо мёртвого ствола липы, содрала длинные полосы жёсткого луба, скомкав их в кулаке. Вскоре стволы расступились, обнажив крутой край знакомого провала. Губы хорька дрогнули, обнажив клыки. Кровохлёбка ответила ему кривым оскалом, полным голодного нетерпения. Спуск на дно оврага был крутым. Кремень шёл первым, вбивая пятки в жёсткий снег. Тяжёлая туша голубя на его плече перевешивала, и хорёк раз за разом глубоко вгонял тесак в белый склон, удерживая себя на лапах. Кровохлёбка спускалась следом, прижимая к боку собранные ветки, луб и сухие сучья для костра. На самом дне оврага, скрытая от ветров, обнаружилась узкая вертикальная трещина в каменной стене. Кремень протиснулся внутрь первым, выставив вперёд лезвие. Убедившись, что укрытие пусто, он с силой поскрёб тесаком по плоскому каменному выступу, сбивая многолетний слой льда и изморози. Самец осел у самого входа. Его настороженный взгляд постоянно возвращался к лесу снаружи. Горностаиха устроилась на расчищенном камне, привалившись спиной к холодной скале. Кремень стянул с плеча птицу и бросил ей на колени. Тушка ударила по худым бёдрам неожиданно весомым, плотным комом. Тяжесть парного мяса, ещё хранившего остатки жизни, заставила Кровохлёбку невольно крякнуть, прижимаясь поясницей к камню. Кровохлёбка упёрлась лапой в серую грудь вяхиря, перехватила окровавленное древко стрелы у самого входа в плоть и дёрнула. Раздался короткий, влажный хруст. Острие вышло. Птичья кровь была ещё тёплой. Голод ударил в голову, затмевая разум. Кровохлёбка, сама того не замечая, поднесла красные пальцы к лицу и слизала густые капли, прежде чем начать работу. Кремень отвязал от мешка широкий железный шлем. Он зачерпнул горсть чистого снега, тщательно вытер металл изнутри и перевернул шлем вверх дном, водрузив его на три крупных камня. Кровохлёбка принялась ощипывать добычу. Она аккуратно выщипывала самый мелкий, нежный пух с птичьего живота и бережно заталкивала его под синюю ткань плаща, утепляя гнездо вокруг щенков. Те затихали, чувствуя, как их окутывает чужое, ещё хранящее кровяное тепло перо. Кремень в это время вытащил из-за пазухи клок сухого бородатого лишайника и горсть мелко накрошенной бересты. Хорёк вытащил из сумки скол кремня. Вторая часть огнива бывалому была не нужна. Он ударил камнем вскользь по обуху своего тесака. Сноп искр брызнул в полумраке. Одна крошечная звезда зацепилась за серое волокно и начала тлеть. Кремень наклонился и стал осторожно, ровно раздувать уголёк. Трут занялся пламенем. Оба молча следили за рождением огня. Тени заметались по каменным стенам. Кремень водил ушами на каждый стон ветра снаружи, не выпуская из лапы оружия. Кремень бросил на дно перевёрнутого шлема плотный снежок, едва прикрыв металл, и придвинул под него тлеющие ветки. Когда на дне заплескалась первая горячая накипь, он стал скупо добавлять снег горсть за горстью, следя, чтобы вода не остывала. Кровохлёбка в это время вскрыла тушку заточкой. Она ловко отделила тяжёлые грудки и мясистые окорочка, насаживая куски на обструганные ясеневые прутья. Кости, крылья и птичьи потроха полетели прямо в кипящую лужицу внутри шлема. Мяса было непривычно много. Оно густо блестело от жира под тусклым светом костра. Кровохлёбка сглотнула. Через несколько минут в её желудке окажется горячее мясо, а не горькая кора. От этой мысли болезненно свело челюсти. Запах жареного заполнил узкую трещину. Птичий жир с шипением падал на раскалённые угли. Услышав этот звук и уловив тяжёлый мясной дух, оба хищника словно по команде вытянули шеи к огню. Их вело одно желание. Кремень шумно, с присвистом втянул ноздрями воздух. Его челюсти начали непроизвольно жевать пустоту. — Долго ещё? — хрипло выдавил он. — Терпи, здоровяк, — бросила Кровохлёбка, хотя её собственные лапы мелко дрожали от нетерпения. — Не сырым же жрать. Рот наполнился густой, едкой слюной. Свёрток с детьми лежал рядом с костром, отогреваясь. Почувствовав запах жира и тепла, малыши заворочались. Раздался тонкий, требовательный писк. Они вслепую пытались вцепиться мордочками в грубую ткань плаща. Кровохлёбка оторвала взгляд от жарящегося мяса. Она наклонилась к свёртку и пару раз лизнула их в макушки, успокаивая. Дети пахли молоком и жизнью. Даже надеждой. Закипела вода. Бульон в шлеме пошёл крупными, густыми пузырями. Кремень достал из мешочка ком каменной соли, положил его на плоский камень и с силой ударил навершием тесака. Он бережно смахнул белую крошку в варево. Кровохлёбка бросила туда же щепотку сухого тысячелистника из своих запасов. Наваристый запах горячего варева ударил в ноздри с новой силой. Хорёк обмотал лапу тряпицей и первым снял с огня горячий шлем. Он сделал длинный, жадный глоток. Зажмурился. Сделал ещё один шумный глоток, зажмурившись, и с шумом выдохнул. Он протянул посуду горностаихе, обнажив свой клык в тёплой улыбке. Кровохлёбка приняла шлем и сделала глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу. Бульон отдавал сталью и застарелой ржавчиной, но сейчас казался слаще мёда. Настоящее, густое варево из голубиного жира, потрохов и костей. Тепло мгновенно, как удар, разлилось по истощённому телу, согревая каждый сустав, каждую промёрзшую кость. Она бережно передала шлем обратно хорьку и потянулась к костру. Поднесла ладонь к жарящемуся мясу, ловя густой, осязаемый жар. Кончиком заточки она коснулась грудки — лезвие вошло легко, как в масло, а из надреза брызнул прозрачный сок. Готово. Кровохлёбка вцепилась зубами в горячую, сочную грудку. Вкус печёной крови и тяжёлого птичьего жира заполнил рот. Кремень тоже не стал долго ждать. Сначала они ели как дикари. Они обрывали мясо с костей и палочек быстро, жадно, так, будто его могли отнять. Но мяса было много. Морок голода отступил после первых кусков. Кровохлёбка медленно отрывала золотистые, истекающие жиром волокна мяса, чувствуя, как тает на языке хрустящая корочка. Кремень протянул ей щепотку соли и она не без удовольствия посыпала ею сочную ножку. Укус треснул сочной плотью. Глаза горностаихи полуприкрылись. Тепло от костра и вкус горячей еды обнимал её. Впервые за долгое время не хотелось скрываться или бежать. Хотелось просто быть. Напротив неё Кремень аккуратно обсасывал каждую косточку. Его губы лоснились от жира. Он больше не хрипел — из его широкой груди доносилось низкое, глубокое и сытое утробное ворчание. Кровохлёбка остудила пальцы и окунула мизинец в жирный бульон на дне шлема. Она поднесла его к слепым мордочкам детей. Малыши жадно, с чавканьем всосали влагу с её когтя. Горностаиха проглотила ещё один кусок, запив его густым варевом. Острая, режущая боль в животе окончательно отступила. Каменный пол ледяной трещины больше не казался холодным. Здесь было спокойно, сытно и невероятно тепло. На ясеневых прутьях всё ещё оставалась добрая половина птицы. Вяхирь оказался слишком матёрым; даже два измождённых зверя не смогли осилить такую тушу за один раз. В тесной расщелине густо пахло жареным мясом и дымом, а с недоеденных кусков на угли всё ещё лениво капал жир, выбивая короткое шипение. Кремень снял остатки с огня, дождавшись, когда мясо перестанет обжигать лапы. Он споро завернул куски в мешковину и прибрал в сумку, плотно затянув ремни. Теперь у них был верный, увесистый запас на завтрашний переход. В трещине стало совсем тихо, и время будто замедлило свой ход. Кровохлёбка вытянула лапы к огню, блаженно выдохнула, взяла свёрток с детьми. Покачала их, аккуратно помяла эти пушистые комочки, массируя их. Поцеловала. Один носик. Второй носик. Вот так. Костёр постепенно прогорал. Его яркие языки уступали место ровному багровому жару углей, подёрнутых седой золой. Сытость разморила хищников, наполнила их долгожданным покоем. Но хватит бездельничать. И засыпать было рано. Кровохлёбка присела у кострища со своими древками из молодого ясеня. Она неторопливо выравнивала их над жаром. Хищница погружала заточенные концы в самое пекло, бережно обжигая древесину до твёрдой, как кость, черноты. Остывшие обугленные острия она оперяла серыми маховыми перьями убитого голубя, туго и обстоятельно приматывая их размоченным в снегу липовым лубом. Кремень сидел напротив. Он положил на широкое колено брусок точильного камня, плюнул на него и мерно, с тяжёлым нажимом, правил лезвие своего тесака. Скупой металлический скрежет заполнял каменную трещину, смешиваясь с завыванием ветра снаружи. Он вдруг прекратил. Хорёк потянулся и взял одно из готовых древок. Деловито окрутил его в толстых пальцах, прищурился на свет углей и небрежно бросил обратно к ногам Кровохлёбки. — Плохие стрелы для хорошего стрелка, — глухо пророкотал он, — за такие наш десятник уши бы ободрал тебе. Кровохлёбка не перестала обматывать луб. Она лишь плавно подняла голову, сверкнув в полумраке жёлтыми глазами: — Десятник? Он тут здесь, с нами хоть, хорёк? — Не, у нас был там, на востоке. Славно тогда воевали... — Правда? И где твоё воинство теперь? Металлический скрежет стих. Кремень отложил точильный камень. Он выудил из-за пояса узкий нож и принялся не спеша, с ледяным спокойствием, вычищать запёкшуюся кровь из-под кривых когтей. — Разбито, — коротко ответил самец. — У Мшистой зажали, твари ушастые. Он ковырнул под ногтем особенно тёмный сгусток, не поднимая взгляда от своих лап. — Помню, от обоза нас отсекло тогда. Там самка моя осталась. И щенок, — его голос был сух. — Ладно. Отрезанный ломоть. Горностаиха туго затянула мокрый луб на очередном древке. Узел лёг намертво, врезавшись в кору. Она закусила губу в тишине, но всё же решилась. — Мой тоже не вернулся, — произнесла она, глядя, как тлеют угли. — Ушёл на охоту, когда листья ещё не все опали. И всё. Кремень перестал скрести когтем. Он медленно поднял тяжёлый взгляд на горностаиху. В его изуродованной морде не было насмешки. Он лишь понимающе кивнул. — Лес не прокормит двоих взрослых и сосунков, — прохрипел хорёк. Он посмотрел на свой тесак. — Он сделал то, что должен был. Как и я. Похожи мы с ним, ха... Лапа Кровохлёбки дёрнулась. Ясеневое древко лопнуло в её кулаке с резким, сухим треском. Острая щепка царапнула палец, выпустив каплю крови, но горностаиха даже не поморщилась. Она перевела на хорька холодный взгляд. — Ничем вы с ним не похожи, — процедила она так тихо, что слова едва пробивались сквозь гул ветра. — Молчи и нож свой точи. Кремень не спрятал глаз. Он не стал скалить зубы, лишь криво, понимающе усмехнулся одним уголком губ. Кровохлёбка уже не смотрела на него, лишь взяла новую заготовку. Тихий скрежет металла о камень и скрип заточки об обожжённое дерево вновь заполнили трещину. Прошло немало времени, прежде чем хорёк отложил точило. Кровохлёбка закончила обматывать последнюю стрелу и с нажимом провела подушечкой большого пальца по чёрному, обожжённому острию. Острое. Убьёт. — Тебя так из лука бить тоже он выучил? — голос хорька с хрипом разорвал тягучую пещерную тишину. Кремень кивнул подбородком на чёрное острие стрелы в её пальцах. Горностаиха медленно прикрыла глаза в знак согласия. Она отложила древко на камень и поправила жёсткий край синего плаща, под которым мерно дышали щенки. Её ладонь привычно, успокаивающе легла на тёплый свёрток. — Он. Кремень усмехнулся одним уголком пасти. Кончиком своего тесака он небрежно ковырнул серую золу у самого края кострища, обнажив алое нутро тлеющих углей. — Хороший стрелок. С таким ремеслом с голоду не пухнут, — хорёк покосился на неё, проверяя на прочность. — И бесследно не пропадают. Если только сами не захотят. Она не стала скалить зубы. Злость давно выгорела, оставив после себя лишь холодную, как донный лёд, прагматичность. Кровохлёбка смотрела на угли. В её жёлтых зрачках плясали багровые искры. — Он не хотел бросать нас. Хочу в это верить. Просто у него в голове сквозняк гулял, — ровно произнесла она. — Мечтал выслужиться. Думал, если отваживать чёрных ворон да крупных сорок от поселений этих... благородных, то они нас за своих примут. Зимовать пустят. Птицы-то не только зерно клюют. Они щенков с полей таскают. «Диббунов», как их эти пентюхи называют. Вот он и решил их диббунов сторожить. Всё в небо смотрел, падальщиков выискивал. Хорёк издал короткий, лающий смешок. — От ворон мышиных выродков сторожил? Ну-ну. А может, не воронье его сгубило, — Кремень криво оскалился, блеснув клыком. — Выскочил к ним с подстреленной птицей, ждал подачки, а нарвался на зайцев. Или выдр. Камнем ему башку раскроили, или кишки свои посмотреть дали, сабелькой лихой. За морду не ту. У них разговор короткий. Кровохлёбка промолчала, глядя на угли. — Он и этому тебя учил? Тоже небо пасти? — Меня? — Кровохлёбка медленно повернула голову. Её губы дрогнули в кривой, хищной полуулыбке. — Меня учил мой папка. И он говорил так: дураки пусть ищут ягоды под снегом. Умные ищут тех, кто эти ягоды уже собрал в мешок. Тяжёлая челюсть Кремня чуть отвисла. А затем расщелина наполнилась его низким, утробным, каркающим хохотом. Он с силой хлопнул широкой ладонью по своему бедру, затянутому жёсткой мешковиной. — А вот это по-нашему! — пророкотал хорёк, одобрительно прищурив зелёные глаза. — Золотые слова. Сработаемся, лучница. Пламя окончательно осело, подёрнувшись толстым слоем серой золы. Воздух в расщелине изменился: терпкий дым прогоревших веток смешался с густым, сытным духом вареного мяса. Синеватый свет, сочащийся из узкого входа, ещё не померк окончательно. Удачная охота позволила им встать на стоянку необычно рано. Кровохлёбка сдвинула готовые стрелы в колчан из древесной коры. Впереди лежала долгая, бесконечная зимняя ночь. Времени было столько, что даже с учётом стрёма у входа по очереди, они оба успеют выспаться всласть. Сведённые от долгого перехода лапы наконец-то отдохнут. Горностаиха осторожно отогнула плотный край синего аббатского плаща у себя на груди. В блеклых остатках дневного света она разглядела на спинках спящих щенков первые полоски жёсткой, ослепительно белой шерсти. Шкурка менялась. Они готовились к зиме. Кровохлёбка бережно запахнула ткань обратно, плотнее прижимая тёплый, равномерно сопящий свёрток к животу. Кремень с кряхтением поднялся с места. Он тяжело переместился к узкому выходу из трещины и уселся прямо на землю, прислонившись широкой спиной к камню. Хорёк вытянул длинные лапы, и его массивная фигура в толстой стёганке почти полностью перегородила проход, наглухо отсекая ледяной сквозняк снаружи. Зазубренный тесак привычно лёг на его колени. — Спи, — глухо бросил он, не оборачиваясь и вглядываясь в сумеречный лес. — Разбужу когда луна будет над лесом. Кровохлёбка подошла ближе и опустилась на камень рядом с ним. Не оставляя зазора, она придвинулась вплотную, вдавив худую спину в его тёплый бок. Спереди она свернулась плотным калачиком, укрывая собой детей. Она закрыла глаза. Прижавшись к крупному, пышущему жаром самцу, с тяжестью мяса в желудке, она начала проваливаться в сон. В полудрёме она вдруг ясно вспомнила уютный сумрак старой норы, терпкий запах сухих трав и шерсти. Горностаиха едва слышно вздохнула, глубже зарываясь носом в воротник плаща. Её голос был шелестом последней листвы. — Эх, зачем ты нас оставил... Сверху, от перегораживающей выход туши Кремня, донеслось короткое фырканье. Он услышал. Кровохлёбка крепче обняла свёрток с детьми и провалилась в тяжёлый, густой сон.

Следующий вид который мы с вами рассмотрим - белки. По сравнению с мышами у них буду заметны характерные расовые отличия: ________________________________________________________________________________________________________________ Полная возрастная периодизация (на примере белки) Этап 1: Спрессованное детство ( от рождения до 6 месяцев) Суть: Очень быстрое физическое развитие, но замедленное речевое и социальное. Характеристика: Бельчонок уже в 2–3 месяца (1 сезон) начинает цепляться за ветки и перебираться по ним, к 4 месяцам уверенно лазает по невысоким деревьям. Речь развивается медленнее, чем у мышей: в 4–5 месяцев бельчонок произносит лишь отдельные слова или звукоподражания. Полностью зависит от матери, но проявляет огромное любопытство и подвижность. К 6 месяцам физически способен к простым действиям (перенос мелких предметов, подражание взрослым), но социально остаётся младенцем. Пример: Сэм в «Воине Рэдволла» (5-6 месяцев) — согласно периодизации он уже готов к переходу во второй Этап, но всё ещё не говорит, за что его называют Молчуном. В конце «Воина Рэдволла» ему уже 1,5 года и он впервые говорит осмысленно. Этап 2: Фаза расхождения / Затяжной подростковый возраст (6 месяцев – 5 лет) Суть: Тело созревает очень рано, но психика и социальные навыки сильно отстают. Период растянут на несколько лет. Характеристика: Физическая зрелость наступает уже к 1–1,5 годам: белка достигает пика ловкости, скорости, может участвовать в битвах и опасных вылазках. Психика остаётся подростковой вплоть до 5 лет: максимализм, тяга к риску, бравада, неспособность к долгосрочным обязательствам. Поведение: белки этого возраста — идеальные разведчики, лёгкие пехотинцы, но не лидеры. Они часто ввязываются в авантюры, спорят со старшими, хвастаются своей удалью. Социальное развитие сильно отстаёт: в 4 года белка ещё не готова к созданию семьи, хотя физически могла бы. Она считается «подростком» в глазах общества. Гормональный фон бурный, но направлен на соревнование и самоутверждение, а не на поиск пары. Этап 3: Ранние лета (5 – 25 лет) Суть: Полная социальная зрелость наступает только к 5 годам. Далее — долгий период юности, странствий и активной жизни. Характеристика: Физический пик — с 5 до 20 лет. Белка невероятно быстра, вынослива, мастерски лазает. Психическая зрелость приходит постепенно. В 5–15 лет белка всё ещё склонна к риску, но уже способна к планированию и ответственности. Создание семьи обычно происходит после 15–20 лет (хотя возможны и ранние браки, если травматический опыт ускорил взросление). Социальная роль: разведчики, следопыты, учителя молодёжи. Многие белки в этом возрасте уходят в длительные путешествия. Это возраст странствий, ученичества и первых серьёзных подвигов. Пример: Сэм в конце «Похода Матиаса» (4 года 8 месяцев) — он уже опытный боец, но всё ещё подросток, не женат, и воспринимается как юный воин, а не взрослый зверь. Этап 4: Зрелость (25 – 65 лет) Суть: Мудрость, опыт, снижение авантюризма. Белки становятся наставниками и лидерами. Характеристика: Физическая активность постепенно снижается, но благодаря быстрому метаболизму белки остаются подвижными до глубокой старости. Появляется способность к долгосрочному планированию, взвешенным решениям. Зрелые белки часто занимают должности командиров разведки, наставников молодёжи, хранителей лесных троп. Социальный статус: уважаемые члены общества, к их советам прислушиваются. В этом возрасте белки обычно уже имеют взрослых детей и внуков. Пример: Джесс в «Воине Рэдволла»/«Походе Матиаса». Она — уже зрелая белка (ей около 25–35 лет), мать взрослого сына, но всё ещё активная воительница. Это поздний этап 3 или этап 4. Этап 5: Старость (65 – 85/90 лет) Суть: Физическая активность заметно снижается, но ум остаётся ясным. Уход от дел, жизнь в уединении. Характеристика: Белки становятся менее подвижными, редко участвуют в битвах и походах. Часто живут отшельниками в глухих лесах, передавая знания молодым. Сохраняют отличную память и способность к ориентированию в лесу. Долгожители (до 90 лет) — редкость, но возможны. Их опыт и рассказы о старине высоко ценятся летописцами. Социальная роль: Лесной оракул, хранитель истории, «бабушка/дедушка» всех белок. _______________________________________________________________________________________________________________________ Определившись с концепцией - предлагаю рассмотреть через ее призму нашего сегодняшнего героя: Возрастная периодизация для Сэма (Молчун Сэм) Этап 1: Спрессованное детство (0–4/5 месяцев) Период: от рождения до примерно 4–5 месяцев. Календарный возраст (по книгам): этот период не показан напрямую, но можно реконструировать. Физическое развитие: Как у всех бельчат — очень быстрое. Уже к 2–3 месяцам Сэм, вероятно, начал цепляться за ветки, к 4–5 месяцам уверенно лазал по низким деревьям. Физически крепкий и подвижный. Психическое и речевое развитие: Речь развивается медленно. Даже к 1,5 годам (конец «Воина Рэдволла») Сэм говорит очень мало, за что получает прозвище «Молчун». На этом этапе он практически не говорит, но понимает обращённую к нему речь. Ключевые события: Рождение в лесу рядом с аббатством Рэдволл. На первый год его жизни пришлась война с Клуни. Помогал Матиасу, участвовал в обороне аббаства. Итог этапа: Сэм — тихий, наблюдательный бельчонок, чьё физическое развитие опережает речевое. Он больше слушает и запоминает, чем говорит. Этап 2: Фаза расхождения / Затяжной подростковый возраст (4/5 месяцев – 5 лет) Период: от конца «Воина Рэдволла» до окончания «Похода Матиаса» и далее до 5 лет. Календарный возраст: В конце «Воина Рэдволла» (Лето Говорящего Бельчонка): около 1,5 лет (6 сезонов). Сэм уже умеет немного говорить, но очень плохо — отсюда прозвище. Он считается «малышом», но уже участвует в детских играх. В начале «Похода Матиаса» (Лето Золотой Равнины, примерно через 1 год): около 2,5 лет (10 сезонов). Он уже ловкий верхолаз, помогает матери, но всё ещё ребёнок. В конце основной сюжетной линии «Похода» (возвращение из царства Малькарисса): около 2 лет 8 месяцев (11 сезонов). Участвовал в битве, проявлял храбрость. В эпилоге («семь сезонов спустя»), ему 4 года 8 месяцев. Он достигает окончания этапа 2 приближаясь к границе Этапа 3. Физическое развитие: К 1,5 годам Сэм уже физически развит, но не на пике. К 2,5 годам — отлично лазает, быстрый, ловкий. Психическое и социальное развитие: Позднее развитие речи. В 1,5 года говорит мало, окружающие называют его «Молчун». Это норма для белок, но на фоне мышей выглядит отставанием. Храбрость и решительность. Сэм не боится опасности: в «Походе» он одиним из первых бросается в реку при побеге, участвует в битве на уступе. Подростковый максимализм. Он ещё не способен к долгосрочному планированию, действует импульсивно, но уже понимает важность дружбы и взаимопомощи. Отсутствие романтических отношений — в эпилоге ( где ему ~4–5 лет) он всё ещё не женат, что соответствует затяжному этапу 2. Ключевые события «Похода» (в возрасте 2,5–3 лет): Участие в побеге от Слэгара (переправа через реку, укрытие под скалой). Воссоединение с матерью Джесс. Сражение с крысами на уступе. Возвращение в Рэдволл, героическая встреча. Итог этапа: Сэм — молчаливый, но надёжный боец. Он физически зрелый, но социально и психологически ещё подросток. Дружба с Маттимео и другими детьми очень важна для него. Этап 3: Ранние лета (5 – 25 лет) Период: после эпилога «Похода Матиаса» и далее. Календарный возраст: от 5 лет до примерно 25 лет. В эпилоге ему около 4,5–5 лет, то есть он только входит в этот этап. Физическое развитие: Пик физической формы (с 5 до 20 лет). Сэм становится одним из лучших разведчиков и верхолазов в Стране Цветущих Мхов. Психологическое и социальное развитие: Становится более ответственным, способен на долгосрочные задачи. Вступает в отряд патрульных (в эпилоге упоминается: «отряд Сэма и Вязохвоста, патрулирующий дороги»). Возможно, позже (после 15-20 лет) создаст семью, но в эпилоге он ещё холост. Итог этапа: Сэм становится полноценным воином и защитником леса. Его молчаливость воспринимается не как недостаток, а как признак сосредоточенности и надёжности. Итоговое заключение: Сэм — классический представитель затяжного подросткового этапа у белок. Он физически созревает рано (к 1,5–2 годам уже ловкий боец), но речь и социальные навыки формируются медленно. Даже к 5 годам он ещё не готов к созданию семьи, что нормально для белок в мире Рэдволла. При этом его смелость, верность друзьям и отличные физические данные делают его ценным членом сообщества. Взрослея (после 5–6 лет), он становится опытным разведчиком и патрульным, но навсегда сохраняет немногословность и сосредоточенность, за что его уважают.

Продолжаем разбирать возраст и продолжительность жизни разных видов через призму отдельных персонажей. Сегодня я бы хотел поговорить о еще нескольких ключевых представителях мышиного племени, как наиболее универсального и близкого к стандартному человеку вида. Речь у нас пойдет о приемнике Мартина - Матиасе и его сыне Маттимео. Для начала несколько слов об отце: я полагаю что на момент окончания войны с Клуни Матиасу было около 19 лет по человеческим меркам. Согласно периодизации - это конец 3-его Этапа (ранних лет). Для этого возраста характерны: 1) Физический пик — Матиас владеет мечом, выдерживает долгие переходы и битву с Клуни. 2) Психика — ещё не зрелость, но уже не детство — он всё ещё максималист (бросается на Клуни в зале, тайком убегает из аббатства), но уже способен ставить перед собой долгосрочные цели (поиск меча, защита аббатства). 3) Возраст странствий, ученичества, первой любви и… создания семьи — в 16–20 человеческих лет вполне можно стать отцом. У животных в мире Рэдволла это тоже возможно. 4) Переход из «ранних лет» в зрелость часто знаменуется важным событием — для Матиаса таким событием стала победа над Клуни. Но он ещё не достиг «зрелости» (20–50 лет) — для этого нужно больше опыта и спокойствия. Таким образом Матиас в конце книги — это молодой воин, только что ставший отцом, уже совершивший главный подвиг своей юности, но ещё только вступающий в долгий период «зрелости». Зная это взглянем поближе на его сына Маттимео. Его возрастная периодизация выглядит следующим образом: Возрастная периодизация для Маттимео (Матиас Мафусаил Мортимер) Этап 1: Спрессованное детство (0–6 месяцев) Период: от рождения до конца «Воина Рэдволла» (Лето Говорящего Бельчонка). Календарный возраст: около 3–4 месяцев (1–1,5 сезона). Физическое развитие: «Здоровый пухлый младенец» (цитата Джона Черчмауса). Вероятно уже ходит, пытается поднимать лапками меч Крысобой — проявляет ранний интерес к оружию и наследию отца. Психическое и социальное развитие: Находится в центре внимания всего аббатства как «сын Воина». Получает заботу от родителей и многочисленных «тётушек» и «дядек» (Констанция, Бэзил, Джесс и др.). Ключевые события: Рождение вскоре после победы над Клуни Хлыстом. Первое знакомство с мечом отца (символическая передача наследия). Итог этапа: Маттимео — всеобщий любимец, но пока только объект заботы. Заложены основы будущего воинского духа. Этап 2: Фаза расхождения / Ранний подростковый возраст (6 месяцев – 2 года) Период: между окончанием «Воина Рэдволла» и началом «Похода Матиаса». Календарный возраст: от 4–6 месяцев до 15 месяцев (5 сезонов). Физическое развитие: Достиг физической зрелости (к 1–1,5 годам). Сильный, ловкий — Констанция отмечает: «Он сильный, как выдра». Может бегать, драться, пытается использовать оружие. Психологическое и социальное развитие: Первый бунт. Дерётся с Витчем, потому что тот сказал, что он «не сын Воина». Защищает честь семьи. Импульсивность. Реагирует мгновенно, не задумываясь о последствиях. Нелюбовь к рутинному труду. Считает себя выше «чистки кастрюль и сбора маргариток». Конфликт с авторитетами. Матиас вынужден наказывать его работой, чтобы приучить к ответственности. Тяга к подвигам. Мечтает стать воином, подражает отцу. Ключевые события: Драка с Витчем. Наказание от отца: работа на кухне у монаха Гуго и помощь матери с цветами. Первое осознанное общение с мечом: Матиас показывает ему владение клинком, но меч ещё слишком тяжёл. Похищение Слэгаром вместе с Тэсс, Сэмом, Тимом, Аумой, Синтией и Юбом. Пребывание в рабстве: цепи, хлысты, голод, переходы, страх. Попытка побега, встреча с родителями, участие в финальной битве. Итог этапа: Благодаря травматическому опыту плена Маттимео взрослеет быстрее. Он учится отвечать за других (помогает Тэсс и Синтии при переходе через мост), проявляет упрямство и смелость, но всё ещё нуждается в руководстве отца. Этап 3: Ранние лета (2 – 20 лет) — начало этапа Период: от возвращения из похода до эпилога «Похода Матиаса» («семь сезонов спустя»). Календарный возраст: 18 месяцев → 3 года 3 месяца. Физическое развитие: Полностью физически созрел (способен к бою, к отцовству). К 3 годам 3 месяцам — уже отец маленького Мартина. Психологическое и социальное развитие: Женитьба на Тэсс Черчмаус — ранний брак, ускоренный пережитым в плену. Рождение сына Мартина — Маттимео становится отцом примерно в 3 года. Статус: больше не просто «сын Воина», а самостоятельная личность, будущий Защитник Рэдволла. Отношения с родителями — тёплые, но теперь он сам глава семьи. Роль в аббатстве: готовится принять меч отца. Ключевые события эпилога: Передача ему Великого меча Рэдволла (церемония, описанная Тимом Черчмаусом). Рождение сына Мартина — замыкание цикла: Мартин → Матиас → Маттимео → Мартин. Итог этапа (на момент окончания книги): Маттимео в самом начале долгого пути «ранних лет». Он уже состоявшийся воин и отец, но ему ещё предстоит набираться мудрости и опыта в течение следующих 17 лет. Его история показывает, что даже в юном возрасте можно нести ответственность за семью и аббатство, если судьба закалила характер. Итоговое заключение: Маттимео — классический пример того, как возрастная периодизация работает на практике: Младенец (этап 1) — пассивный, но уже проявляющий интерес к мечу. Подросток-бунтарь (этап 2) — физически силён, но импульсивен; плен и рабство ускоряют взросление. Юный взрослый (начало этапа 3) — в 3 года он уже муж и отец, принимает меч отца, но остаётся в начале долгого юношеского периода (до 20 лет). Таким образом, Маттимео — идеальный персонаж, чтобы проиллюстрировать переход от «детства» через «бунт» к «ответственности», причём с ярко выраженным индивидуальным темпом развития, вызванным экстремальным опытом, который ускорил его психологическое взросление. Сопоставив все вышеприведенные примеры можно сделать вывод, что физическое созревание у мышей (и, по-видимому, у других антропоморфных зверей) действительно наступает к 2 годам ( для других зверей - возможно с корректировкой в более раннюю, либо более позднюю сторону, в зависимости от вида). К этому возрасту: 1) Зверёк достигает полного физического развития (сила, ловкость, выносливость). 2) Гормональный фон стабилизируется на «взрослом» уровне. 3) Нет физиологических препятствий для спаривания, беременности и рождения здорового потомства. Социальных препятствий тоже нет. В мире Рэдволла нет жёстких табу на ранние браки. Если молодые звери чувствуют себя готовыми, если они прошли через совместные испытания (как Маттимео и Тэсс), общество их поддерживает. Важный нюанс: Почему Матиас и Василика завели ребёнка позже? Потому, что у них не было такой острой потребности в раннем закреплении союза. Они росли в мирное время, их любовь развивалась неспешно, и к созданию семьи они пришли, когда Матиас уже был признанным Воином Рэдволла (около 19–20 лет). Это тоже нормально — просто другой жизненный сценарий. Вот как-то так.)) С мышами мы разобрались, а стало быть пришел черед других видов и там нам тоже будет о чем побеседовать.)) Спасибо за внимание и до новых встреч.))

И я даже знаю кто. Если мы сопоставим вместе Последнюю Битву и Легенду о Льюке (вторая книга) действия которых происходят примерно в рамках одного столетия, то следы развитого в достаточной степени кораблестроения приведут нас в... Нагорное Королевство диких котов. Унгатт Трнанн будучи старшим сыном и наследником Смертельного Копья имел в своем распоряжении огромный флот, который доставил его Синие Орды к Саламандастрону, а это говорит о Нагорном Королевстве как о могущественной морской державе (причем хищной державе, которая, вероятно, подчинила себе местное мирное население) со всеми вытекающими. Я полагаю что как раз у них могло быть достаточно ресурсов на постройку корабля вроде Пиявки. Вероятно Вилу либо изначально был выходцем из тех краев и дезертировавшим из флота капитаном (по примеру Карангула) либо он как водится у пиратов, захватил, либо угнал Пиявку, сделав из военного корабля пиратское судно.

Ее Друфо научил, так же как и Трисс. Он по-моему один был грамотный на весь Рифтгард.

Ну, судя по всему момент когда Русса умерла, спасая Русано.

ОКО 75 Да, GPT Image 2 рвёт. Но что загадано-то?)

Не, ну Русса тут прям белка-жена.))) До чего, как говорится, техника дошла.))

"Вот так, малыш! Не верили, но отбили тебя от этих подонков. Спи. Набирайся сил." Нейроарт

Меланхолический Кот ОКО 75 Что же, спасибо за ответы. Скорее всего стоит добавить больше мыслей текстом. Справедливости ради, они уже иногда проскакивают, например, когда героиня горевала над сожранной едой. Свобода интепретации пусть остается для хэдканонов по этому фанфику) В целом я передал, ура! Мало кейсов для статистики, как ты и сказал х) Смурного и горностаев Нагру я представлял какими-то мелкими, если честно хД Быть может, история тогда бы вырулила в совсем другую сторону, в "искупление" или типа того. Если бы.

Я бы тоже сказал, что это, конечно, крутой способ написания, но он позволяет читателю считать, что ему показывают то, что он сам хочет увидеть. Я бы предпочёл короткие вставки с мыслями персонажа чей POV. Вроде "Кровохлёбка взглянула на остановившегся хоря. Неужто что-то ёкнуло к щенкам? Или просто понял, что драться с самкой-матерью себе дороже? Впрочем, сейчас это было неважно".

Greedy Ну-у-у... Соглашусь, при прочтении такой контекст проглядывался, но частично. То есть понятно, что когда Кремень увидел сверток и понял что перед ним мать - он убрал тесак не из благородства, а из понимания, что - одно неверное движение в ее сторону и в норе будет месиво: самка защищающая детенышей это страшно вне зависимости от вида. Но я так же увидел и контекст в духе: "Ты - хищница, я - хищник, а снаружи зима и холодно. Будем драться - окажемся в еще большей заднице чем сейчас". И если условная выдра или белка - враг для Кремня по умолчанию, то собрат хищной породы, враг опционально - в зависимости от ситуации и контекста. Вот собственно что я имел ввиду по "хищной солидарностью".)) Ну смотри - да, ты закладывал определенный смысл, но каждый читатель находит в твоей истории, что-то свое, близкое ему. Сейчас ты оставляешь простор для интерпретаций ровно в той степени насколько это нужно, но если будешь слишком явно доносить посыл истории, то есть риск скатиться в морализаторство - что не есть хорошо. А так, на все твоя авторская воля, делай как тебе подсказывает чутье и сюжет.)) Ну я просто ориентировался на известные в каноне примеры: 1) Смурного - водяная крыса размером с медведя, (если переводить в наш "человеческий" размер) дикий, безрассудный убийца, "... готовый на все, когда удавалось поживиться свежим мясом."(с) и 2) Горностаев Нагру - ищеек, которых Лисоволк привез с Севера и там тоже не было заметно признаков разума - только звериные инстинкты. И чтобы с ними покончить, на них пришлось обвалить песчаный холм. Кстати и Джинджвер из "Воина Рэдволла" тоже из этой категории - потомок антропоморфного дикого кота, но при этом огромный с очевидно звериным обликом и повадками (но при этом сохранивший речь и разум. Возможно это характерная специфика котов, как одного из высших хищников. Гуло хотя и был мясоедом - был разумен, да и ящеры с Сампетры тоже. Видимо принадлежность к виду здесь имеет значение: чем более высокую ступень в иерархии занимает хищник, тем менее он подвержен эффекту "обратной эволюции". Но это все в теории - информации по теме мало и вышеуказанные примеры уникальны по своей природе). И хотя он заявлял, что "мышей не ест" - другими зверями (в частности из армии Клуни) он брезговал. Отлично, буду ждать когда он выстрелит.)) Наверное.)) В спокойно обстановке, без угрозы потомству... "Зачем биться, если можно договориться".(с).)))

ОКО 75 Меланхолический Кот Спасибо за отзывы. Мне с одной стороны интересно смотреть на то, как читатели восприняли происходящее в фанфике. С другой, мне кажется что я не до конца ясно доношу свои задумки. И приходится дополнять фанфик такими вот комментариями. Это не плохо, я люблю диалог, и все же мне стоит немного поменять подход к написанию. Кремень убил бы её. При этом она успела бы его серьёзно ранить, и он бы погиб через день-два. И они оба это поняли. А дальше желание жить перевесило желание убивать, и довение родилось из обоюдной пользы. Я старался это подчеркнуть через её "готовность убивать и умирать" и иронию того, что он отдал на обмен кровоостанавливающее лекарство. Оно бы спасло его после драки с одинокой матерью, если бы он умел им пользоваться -- вспоминаем, что кошель с травами явно не его. И все же наверное у меня не до конца получилось. Слишком тонко, аффтар сам себя переиграл. Стоит сбавить мою шизу с принципом "показывай, не рассказывай", наверное. Что скажете? Скорее намеренно, чем нет. Это POV хищницы, у неё своё восприятие. Если бы она была другой, все закончилось бы совершенно иначе и гораздо раньше. Даже, возможно, напишу этот кратенький спинофф) Я хотел опять же это уточнить одним абзацем, когда она обирала ту бедную мышь, но шиза с "показом, не рассказом" взяла верх. Опять. Короче, хэдканон у меня примерно как у ОКО75, только без гигантизма) Кровохлёбка подумывала бы об этом, но в итоге решила бы поостеречься "кровавой дымки". Надеюсь это как-то использовать потом в истории! Чеховский лук. Meh, если бы там был даже крот или белка, Кровохлёбка сработалась бы. Наверное)

За Гриди не скажу, но у меня подобное возможно только если хищник находится в состоянии крайнего голода и истощения, когда перед ним стоит вопрос умереть или съесть другого зверя и выжить. Но одновременно с этим запускается процесс который я называю "Законом Дичания": употребление в пищу мяса разумного зверя запускает «обратную эволюцию» - резко увеличиваются физические параметры, хищник становится крупнее и сильнее, но при этом теряет разум, речь и антропоморфные черты, превращаясь в чудовищное неуправляемое существо которым движут только инстинкты и голод.

Не знаю, намеренно или нет, но автор словно противопоставил поведение "благородных" зверей и хищников. Выдра и белка по факту оставили мышь у себя за спиной в опасной местности (и поплатились за это), а хорёк и горностайка при всём недоверии поддерживают друг друга. Ещё хотел спросить: ты допускал возможность чтобы Кровохлебка буквально съела мясо убитых мыши, белки и выдры? Или поедать трупы разумных это слишком сильное табу для всех зверей?

а ты б запрыгнул? 👇

Ну, что могу сказать: в этой главе мы видим солидарность хищников в действии. Если аббатских Кровохлебка убивала без колебаний и попыток завязать диалог, то вот Кремень это уже зверь, который завидев самку-хищницу не станет сперва бить, а потом спрашивать. Интересно, что за всю сцену их знакомства не было сказано ни слова и два зверя, из разных в общем-то народов, понимали друг друга на невербальном уровне. В общем путь на юг продолжается, но теперь у матери-одиночки (кстати интересно что сталось с отцом ее детенышей - погиб в бою; заболел и умер; ушел за хлебом?) есть попутчик о чье твердое мужское плечо она может опереться (хотя это же хищники - так что надежность Кремня под вопросом, я бы сказал до первого несовпадения интересов. И хорошо что Кровохлебке попался хорь - он прямой как палка, без никаких, - а то с лиса сталось бы обжулить и смыться со всем мало-мальски ценным, а крыса или ласка просто обобрали бы ее еще не остывший труп). Будем теперь следить за их ... отношениями.)) Жду продолжения, вдохновения и успехов на творческом пути.))

*** Лес вымер. Птицы попрятались в дупла, всё живое забилось глубоко в норы. Ни единого звука, кроме мерного, сухого хруста промёрзшей земли и мёртвой листвы под её лапами. Редкая хвоя осталась позади. Здесь лес ощетинился голыми, сухими пальцами дубов и кленов. Мир застыл, скованный предчувствием зимы. Милосердия от неё не ждали. Кровохлёбка шла споро, но по старой привычке осторожно. Она двигалась от ствола к стволу, вжимаясь в тени, даже когда прятаться было не от кого. Горностаи переодеваются к зиме, превращаясь в белое пламя. Однако шкурка Кровохлёбки запоздала на этот древний как время зов. Скудные осенние харчи из кислых ягод, горьких кореньев и редкой, тощей дичи не дали отрастить плотный подшёрсток. Она оставалась серой, клочковатой и пугающе худой. Холод покусывал её. Тянул тепло из костей, наплевав на тонкую шубку. За щекой она перекатывала трофейный засахаренный каштан. Драгоценное топливо для внутренней печки потеряло сладость, и она с мягким, довольным урчанием его разгрызла. Искра жизни для её остывающего тела. Ветер швырнул ей в морду горсть снежной крупы, жаля глаза. В ветвях завыло. Лес отозвался древесным стоном. За пазухой, в самом сердце её скудного тепла, испуганно задрожали живые комочки. Кровохлёбка ощутила этот дрожащий писк кожей. Он был тонкий, как ниточка, готовый оборваться в любую секунду. Тогда Кровохлёбка запела. Её голос, сипящий в диком холоде и прорывающийся сквозь долгое молчание, звучал глухо. Он был словно шелест сухих камышей или скрежет льда по камню. Это была тихая, ломаная песня. Она полнилась свирепой, животной любовью. — Спите, крохи в шерсти теплой... — выдохнула она, подстраивая ритм шагов под неровный мотив. — Не убойтесь... чащи мёртвой. Мамин нож... остёр и долог, Спрячет нас луны осколок... Она поправила лямку самодельной переноски на груди, прикрывая свёрток худой, дрожащей лапой. — Ни барсук, ни злая птица... Никогда не... покусится, — её голос сорвался на хриплый кашель. Она сплюнула на снег густую липкую слюну, и продолжила, наливаясь стальной горечью. — Снег застелет... белый луг, Мы идём с вами на юг... Мама здесь, не бойтесь стужи, Вьюга пусть... снаружи кружит. Греет вас огонь сердечный В этой ночи бесконечной. Вьюга ударила наотмашь, когда небо окончательно почернело. Ветер уже не выл. Он срывался на визг, закручивая снег в слепящие воронки. Лес превратился в ревущую преисподнюю белого холода. Усы покрылись инеем. Кровохлёбка брела, утопая в рыхлых заносах. Она свернулась вокруг свёртка на своей груди, превратившись в живой щит. Малыши молчали. Это пугало больше всего. Когда под корнями вывороченного дуба мелькнула узкая, чёрная щель, она немедля втиснулась в неё, привычно пропустив вперёд конец длинного лука. Только оказавшись внутри, она поняла. Нора занята. В темноте, пропитанной запахом прелой земли, густо разило мускусом, мокрой шерстью и старой сталью. Тяжёлый воздух надавил на неё, словно выталкивая из норы в завывающую пургу. Во мраке вспыхнули два тусклых, бледно-зеленых угля. Послышалось низкое, вибрирующее рычание. Тёмная маска. Гибкое мощное тело. Хорёк. Самец. Он заполнял собой это укрытие. Широкие плечи бугрились под грязной, задубевшей от пота и крови стёганкой. Это был воин. Его морда, исполосованная старыми шрамами, казалась высеченной из грубого песчаника. Она выглядывала из-под грязной войлочной шапочки. Ржавые кольца кольчуги и широкополый шлем были сброшены на холодную землю, чтобы не вытягивать из тела последнее тепло. В его правой лапе тускло поблёскивал тяжёлый, зазубренный тесак. Широкое лезвие замерло в нескольких дюймах от входа, готовое полоснуть чужака по горлу. Взгляд был голодным и смертельно уставшим. Кровохлёбка не отступила. Она не пойдёт на мороз. Она медленно стянула с плеча свою ношу и осторожно опустила свёрток в нишу между корнями. Прижалась к ней спиной. Свёрток едва слышно пискнул. Она поднесла лапу к поясу. Медленно. Сухая змеиная кожа впилась в пальцы. Зазубренное лезвие было ледяным даже сквозь эту намотку. В глазах Кровохлёбки не было ни страха, ни вызова. Только готовность убивать и умирать. Хорёк повёл рваным ухом. Его глаза скользнули по ножу, метнулись к слабо пискнувшему свёртку и поднялись к лицу горностаихи. Он медленно, демонстративно отвёл тесак в сторону и вогнал его в рыхлую землю у своего колена. Затем он коротко, почти незаметно мотнул подбородком вглубь норы. Кровохлёбка медленно потянула за собой свёрток. Она села на сухой краешек в двух шагах от выхода. Нож всё ещё холодил её костлявую лапу. Тишина разлилась замерзающей смолой. Ночное зрение Кровохлёбки выхватывало детали. Она смотрела на зазубрины на его тесаке, на его тяжело вздымающуюся грудь. Но ни в коем случае не в глаза. Самец шумно втянул ноздрями воздух, его верхняя губа чуть дрогнула, обнажая желтоватый клык. Осматривал её. Словно взвешивал что-то. Хорёк зашевелился. Его мозолистая ладонь скользнула к поясу, к трофейной сумке, расшитой нежными зелёными нитками. Пятен крови не было. Наверное, остались лишь на земле с бывшим хозяином. Или хозяйкой. Он достал оттуда жёсткий, сморщенный пучок сушёного корня и пододвинул его по земле к Кровохлёбке. Горностаиха посмотрела на сухие стебли, затем на хорька. Ухмыльнулась уголком рта. Злая шутка судьбы — получить в дар саму себя. Кровохлёбка. Горькое лекарство для остановки крови. Не убирая ножа, она достала из мешочка один каштан. Положила на землю рядом с корнем. Самец посмотрел на лакомство, затем дважды коротко постучал когтем по почве. Мало. Кровохлёбка помедлила, чувствуя, как внутри ворочается жадная тревога, но затем достала ещё два. Сделка. Она свободной лапой сгребла корень. Убрала его в сумку. По пути лапа задержалась у свёртка. Кровохлёбка поднесла грубые пальцы к маленьким носикам. Живы. Спят. Хорёк не стал глотать каштаны сразу. Он взял один — крошечный на фоне его массивной лапы — и отправил в пасть. Кровохлёбка видела, как медленно начинают двигаться его челюсти. Складки у его глаз разгладились, вечная судорога покинула тяжёлый подбородок. Он зажмурился, катая сладость по языку, и из его мощной груди вырвалось низкое, вибрирующее урчание. То был не то рык, не то стон. Он замер, словно оглушённый. Давно, верно, не прикасался к такой сладости. Он раскрыл глаза. Хорёк молча развернулся к лазу и начал подгребать к нему комья земли и переплетённые корни. Он оказался к Кровохлёбке боком. Бедро защищала лишь грубая мешковина штанов. Либо он её презирал. Что же ты, мол, мне сделаешь? Либо... Горностаиха секунду смотрела на эту уязвимую плоть под мешковиной. Затем она медленно опустила ладонь с заточкой. Она встала рядом с самцом, плечом к плечу. Лишь свист сквозняка и скрежет когтей по промёрзшему грунту нарушал тишину. Кровохлёбка затыкала щели сухой листвой и крошевом жёсткого снега. Хорёк ворочал тяжёлые, неподатливые пласты земли. В тесном пространстве быстро стало душно, запахло мокрой шерстью и острым, кислым потом. Но главное, что холод постепенно уступал слабому, но теплу. И все же мороз хотел взять своё. После согревающей работы, замершая горностаиха начала мелко дрожать. Самец тоже прятал грязные лапы в рукава своей стёганки. Он придвинулся первым. Осторожно прижался широкой спиной к её лопаткам. Она ответила, откинувшись назад. Чужое, густое тепло медленно потекло сквозь её тело, отогревая кости. Вместе с приливом тёплой крови по лапам загуляли покалывающие иголочки. Дети за пазухой завозились, прижались ко вновь потеплевшему животу, тычась в него мордочками. Его сиплое дыхание замедлилось и вскоре сменилось тихим храпом. Кровохлёбка покосилась назад. Хорёк положил тяжёлую голову на лапы, привалившись к ней всем весом. Он спал, сжимая свой тесак. Шли часы. За заваленным лазом была лишь гудящая вьюгой тьма. Веки жгло, словно в них насыпали толчёного камня. Мутное ночное зрение выхватывало пляшущие тени на земляных сводах. Каждый миг был борьбой с вязким, липким забытьём, которое тянуло её вниз, в чёрную пасть сна. Тяжёлый толчок в плечо заставил её вздрогнуть. Хорёк зашевелился, разворачиваясь. Самец поудобнее перехватил тесак. Кровохлёбка привычно вцепилась в нож. Однако он не смотрел на неё. Его взгляд, хмурый и сосредоточенный, прикипел к заваленному лазу. Хорёк замер, выставив вперёд мощное плечо, словно живая баррикада. Хриплый выдох со свистом вырвался из её груди. Хорёк был неподвижен. Пальцы медленно, неохотно разжались с рукояти заточки. Смертная усталость наконец взяла своё. Горностаиха обмякла, привалившись к тёплой спине под стёганкой хорька, и спрятала нос в шерсти спящих детей. Кровохлёбка провалилась в тяжёлый, душный сон. *** Кровохлёбка проснулась от тычка под рёбра. Её кисть уж было метнулась к ножу, но хорёк лишь потянулся. Сухими ветками хрустнули его суставы. Он оторвал свою спину от её, и холод лизнул её худую шкурку под старым плащом. Утро обрушилось на лес глухой, вымороженной тишиной. Ветер сдох. В норе остался лишь тусклый синеватый полумрак. Кровохлёбка запахнула края стёганного свёртка у груди. Внутри слабо копошились два крошечных комка. Слепые. Сквозь редкий, белесый щенячий пух просвечивала синюшная кожа. Мать плотнее прижала ладонь к свёртку, стараясь поймать неровное, едва заметное дыхание. Самец ударил кулаком в заваленный лаз. Пробка из снега и земли с уханьем вывалилась наружу, и в нору ворвался режущий глаза белый свет. Хорёк замер в проёме. Снаружи, куда хватало глаз, лежала скованная настом пустошь под голыми деревьями. Его голос был глухим, шершавым, низким. — Кремень. Горностаиха нащупала жёсткие узлы на лямках переноски. Затянула их. — Кровохлёбка. Хорёк обернулся. Резкий утренний свет высветил шевелящийся пух в складках её лохмотьев. Взгляд Кремня, уставший и пустой, на секунду задержался на свёртке. — Сезонов им сколько? Кровохлёбка накрыла детей узкой ладонью, пряча от света. — Меньше половины. Кремень лишь скрипнул зубами. Поднял с земли тяжёлый тесак. Лязгнула пряжка — на широкий пояс легла трофейная сумка. Кольчугу и шлем закрепил на тесёмках. — Нам не по пути, — произнёс он и шагнул к выходу. Кровохлёбка не двинулась с места, все так же сидя у лаза. Она бросила быстрый взгляд на бездонную снежную целину снаружи, а затем на свои костлявые, дрожащие лапы. — Четыре уха и глаза лучше, чем два, Кремень, — её голос прозвучал скрипуче. Без вызова или просьбы. — Будешь бить тропу, забьёшься, запыхаешься. Услышишь ли угрозу? Учуешь ли? Хорь нахмурился, скривив губы. Кровохлёбка не дала ему сказать. Лишь ткнула тонким пальцем в его стёганку, прямо туда, где билось его сердце. — А ночью? Мороз тебя убаюкает. Не проснёшься. Я буду бить тебя под ребра, чтобы ты очнулся. Со мной ты дотянешь до утра. Кремень мазнул глазами по её впалым щекам и встретился с горностаихой взглядом. Она не отвела жёлтых глаз. Лишь тронула тёмный ясень лука за плечом. — И я не трачу стрелы впустую. Кремень опустил взгляд на матовую, полированную лапой рукоять. Затем глянул на колчан из коры с единственной стрелой. — Одна стрела, — голос Кремня заскрипел, как промёрзшая ветка. Он кивнул на синий стёганый свёрток с детьми. — Для них бережёшь? Отмучиться? Проверка на гниль. Кровохлёбка спокойно посмотрела ему в глаза. — Для этого есть нож. А она — для первого, кто встанет на пути. Хорёк смерил её тяжёлым взглядом. В уголках его шрамированных губ дёрнулось подобие одобрения. Он отвернулся к выходу. — Посмотрим. Он шагнул в пустошь. Наст под ним хрустнул, и сугроб вмиг сожрал его лапы по самое колено. Хорёк остановился, повернув исполосованную морду вполоборота. — Юг? — Юг, — эхом отозвалась Кровохлёбка. Кремень навалился массой на сугроб, проламывая ногами глубокую борозду в девственном снегу. Горностаиха вышла из норы. Она аккуратно ставила свои лапы ровно в продавленные следы хорька, прячась за его широкой спиной. Два тёмных пятна начали пробивать себе путь сквозь белую смерть.

В том-то и дело, что Рэдволл - это серьезное зверо-фэнтези, которое только маскируется под детскую книжку.))

Спасибо за перевод, но я бы сказал, что довольно двусмысленная песенка для детской книги