Вся активность

Ай, красава!)) Написал таки продолжение.)) И сразу день стал бодрее и интереснее.)) Так-с, на а теперь пройдемся по сюжету. Насколько я помню книгу, это тот момент, когда путь Сварата пересекся с Вороньим Братством. Хорошо, что Темнуха пошла на разведку одна и вернулась с фазаном, а не со старой мертвой вороной. Одной проблемой для Шестикогтя меньше. Да и гибель от голода и жажды орде больше не грозит. Из интересного: Я думал Темнухе потребуется больше времени, что признаться самой себе в чувствах. Но с другой стороны, они со Свартом давно знакомы, еще с тех пор как хорек был молод, так что время у нее было. Ну и заключительный эпизод в шатре это прям 10/10.)) Хотя я по началу подумал, что Голубика не затерпит. Но ошибся. С другой стороны, если Темнуха продолжит так давить - то однажды может получить по наглой лисьей морде. Все же в другом углу ринга не абы кто, а дочь прежнего вождя и законная жена нынешнего. И у Голубики перед Темнухой есть одно неоспоримое преимущество - цитируя классика: "Кабы я была царица, —Третья молвила сестрица, —Я б для батюшки-царя Родила богатыря".(с) Темнуха многое может дать Сварту, но кроме прочего предводителю нужен наследник и тут против биологи не попрешь (Хотя мне как-то тревожно, откровенно говоря. Если она на зашитый рукав так среагировала, то что с ней будет, когда Сварт прикажет ей (а он прикажет) погулять по лесу пару часов, оставив их с женой наедине? Ревность сама по себе страшная штука, а уж в мире антропоморфных зверей и в средневековье ... В каноне Голубика просто заболела и умерла, а тут кто его знает.). И если Голубика это поймет и начнет пользоваться своим положением... Хотя она уже тихой сапой Шестикогтя окучивает. В общем, будем посмотреть, как будут развиваться отношения в этом треугольнике.)) Спасибо за главу, вдохновения и успехов на творческом пути.))

В общем-то да, это может быть хорошим дополнением к уже знакомым нам видам. Я предполагаю, что основную массу населения в тех краях составляют крысы, правят ими хищники более высоких рангов, а лесные жители находятся в подчиненном положении. Еще известно что за морем находятся Северные Земли, откуда родом Лисоволк и Гуло, но я думаю это отдельный край.

Глава 4. Вес воды В первую ночь имя Талого Брода шло от костра к костру шёпотом. Оно пробиралось под войлочные пологи, цеплялось за дым, оседало на краях кружек вместе с серой пылью. Звери произносили его вполголоса, словно одно название покинутой деревни могло принести в лагерь мор, о котором каркал Глашатай. Темнуха сидела возле своей маленькой жаровни, поджав под себя одну ногу. Угли дышали тусклым багрянцем. От них пахло можжевельником, горькой полынью и опалённой глиной. Чуть поодаль темнела громоздкая фигура Глашатая. Раненое крыло было туго примотано к боку, здоровое он распустил над лисицей, отгораживая её от сухого ночного ветра. У ближайшего костра спорили. — Брешет птица, — сипел старый крыс с изъеденным ухом. — Я воду из Талого Брода пил. Сладкая была. С песочком, правда, но там вечно песок. — Когда пил-то? — отозвалась невидимая за его плечом хорьчиха. — Луну назад. — Вот и помалкивай. За луну любой колодец протухнет. Кто-то нервно хохотнул. Смех вышел коротким и тотчас захлебнулся. По кругу передали бурдюк, но каждый прежде нюхал горлышко, щурился в тёмную глубину и лишь затем делал маленький глоток. Один молодой горностай вовсе отказался пить, пока его десятник не приложился первым. Глашатай шевельнулся. Жёсткие перья с сухим шелестом прошлись над капюшоном Темнухи. — А я ведь про песок ничего не говорил, — тихо заметил он. — До утра скажут, что песок шевелился, — отозвалась лисица. Через два костра тощий обозник клялся соседям, будто накануне выступления видел у старого колодца полёвку с чёрными дёснами. Его перебивали, требовали описать пятна, спрашивали, почему он молчал. Обозник мялся, путал дни, но с каждым новым вопросом вспоминал всё больше. Под конец полёвка уже шаталась, пускала зелёную пену и просила не подпускать к воде детёнышей. Темнуха слушала, медленно проводя когтем по гладкому боку костяного флакона. Ложь ещё была молодой. Её тонкие корни только нащупывали щели между чужим страхом, памятью и желанием оправдать собственные страдания. До рассвета любой из спорщиков мог выдернуть её из земли одним удачным вопросом. Никто такого вопроса не задал. Ночь остыла. Казнённые лежали там, где их оставил Сварт. Звери отворачивались от двух изломанных тел посреди стоянки и придвигались к огню. От высохшей на земле крови тянуло железом и солью. Перед сном у шатра Сварта оставили связку чеснока и кривой оберег из двух скрещённых косточек. Дар спасённого. Или плата, чтобы вождь и дальше чуял мор прежде остальных. Темнуха увидела его, когда огни уже гасли, и едва заметно улыбнулась. *** К утру у мора появились свидетели. Пока орда сворачивала палатки и грузила скарб, костлявая ласка рассказывала, что собственными глазами видела чёрную слизь на воде у Серой Ленты. Вчера она высмеяла Глашатая громче всех. Теперь вокруг неё теснился десяток слушателей, а слизь в её рассказе тянулась за брошенным камнем, будто живая. Двое рабов отказались брать флягу старого крыса с изъеденным ухом, когда разнеслось, что луну назад он наполнял её у Талого Брода. Крыс клялся, что с тех пор трижды промывал сосуд и носил в нём только обозную воду. Надсмотрщик сначала избил рабов древком копья, затем сам побрезговал прикоснуться к фляге и велел бросить её в огонь. Старая кожа долго чадила, распространяя тяжёлую вонь. Толпа отшатнулась от дыма. Кто-то выкрикнул имя Вулпаза. Когда колонна двинулась, слух отправился вместе с ней. Северная пустошь осталась прежней. Белое солнце с утра навалилось на плечи, точно раскалённый жернов. Пыль скрипела на зубах. Тележные оси визжали без смазки, а под ободьями колёс лопались сухие комья земли. Те же измождённые самки прижимали к себе детёнышей. Те же рабы валились в постромках. Тот же кислый запах голодного пота плыл над ордой. Изменился ропот. Вчера имя Сварта бросали сквозь зубы вместе с проклятиями. Сегодня у передней телеги широкий крыс с перевязанным плечом доказывал товарищам, что Шестикоготь нарочно не дал войску задержаться у кротовьих нор. — Мы ещё злились, помните? — говорил он. — А он знал. Потому и гнал. Криволап бы остался дань считать, пока брюхо не раздуло. — Откуда Сварт мог знать? — буркнул кто-то. Крыс замялся всего на миг и опасливо покосился назад, туда, где чёрная фигура Темнухи замыкала колонну. — У него ведьма есть. Этого оказалось достаточно. К полудню в рассказах Сварт уже посылал тайных разведчиков к Талому Броду. После короткого привала выяснилось, что разведчики вернулись слепыми, но успели прошептать вождю о заразе. Ближе к вечеру один пьяноватый десятник уверял, будто сам стоял рядом, когда Шестикоготь приказал немедленно сниматься. Никто не напомнил ему, что в ту ночь он лежал без чувств под винной бочкой. Глашатай шагал возле Темнухи, тяжело переставляя когтистые лапы. Время от времени он выкрикивал какую-нибудь похабную прибаутку, но о море больше не упоминал. Лисица не велела. Ложь уже обходилась без своего создателя. На дневном привале к Сварту подтащили старую самку-крысу, упавшую возле передних телег. Двое солдат волокли её прямо к возвышению, где вождь сверял путь с сотниками. Самка не просила воды. Она целовала пыль у его сапог и благодарила за спасённых внуков. Сварт смотрел на неё тяжело, исподлобья. Потом велел дать один глоток и убрать с дороги. Темнуха заметила, как после этого выпрямились спины ближайших воинов. К закату страх сделал то, чего не смогли плети. Отстающих поднимали соседи. Опрокинувшуюся телегу поставили на колёса прежде, чем подоспел десятник. Никто не хотел, чтобы медленная смерть из оставленных земель настигла их в пустоши. И всё же шаги становились короче. У одной из раздаточных телег опустело последнее ведро обычного пайка. Дно бочки отозвалось на черпак сухим деревянным стуком. Обозник прикрыл её промасленной тряпицей и соврал очереди, что остальное выдадут вечером. Звери разошлись, косясь на него красными глазами. Две опечатанные бочки вождя ещё лежали под брезентом на последней телеге, окружённые личными рубаками Сварта. К ним не подпускали даже сотников. Темнуха слышала этот стук ещё долго. Стук пустой бочки бил по её мыслям мерно, как погребальный барабан. Она подарила орде причину терпеть. Причины жажду не утоляли. Когда солнце легло на край пустоши, колонна остановилась. Звери падали там, где с них снимали упряжь. Костры разводили вяло: варить было почти нечего, а дым сушил горло сильнее ветра. Темнуха устроилась у низкого валуна на самом краю лагеря. Глашатай тяжело опустился рядом и вытянул больное крыло. — Осторожнее, — проворчал он. — Эта штука у меня одна. В смысле, вторая. Но первой сейчас толку ещё меньше. Лисица разрезала потемневшую холщовую обмотку. Под тканью перья слиплись от пота и старой крови. Она отвела их в стороны, нащупывая кончиками пальцев утолщение над переломом. Кость схватывалась ровно. Ещё несколько дней — и можно будет снять жёсткую шину. Грач внимательно следил за её лицом одним круглым глазом. — Ну? — не выдержал он. — Срастётся. — Вот беда-то, — пробормотал Глашатай. Темнуха подняла взгляд. Птица вытянула шею и щёлкнула клювом, собираясь с духом. — Зря стараешься, ведьма. Подниму оба крыла — только пыль от меня и увидишь. Небо большое. Там твой посох коротковат. Её пальцы продолжали спокойно разминать сустав. Глашатай ждал удара, угрозы или хотя бы болезненного нажима. Не дождался. — Знаю, — сказала Темнуха. — Знаешь, — повторил он и недоверчиво склонил голову. — И всё равно лечишь? Лисица взяла свежую полоску полотна. — Пленный с перебитым крылом стоит столько же, сколько цепь на его шее. Мне нужен Глашатай. — Который сможет улететь. — Который однажды решит, куда лететь. Грач притих. Его здоровое крыло опустилось, перестав ловить вечерний ветер. Темнуха затянула новую обмотку и закрепила узел. Несколько мгновений птица разглядывала её, затем отвернулась к лагерю. — Странные у тебя повадки, — буркнул он. — Наземные держат всё, до чего дотянутся. За горло, за хвост, за кошель. А ты отпускаешь поводок раньше, чем зверь перестал кусаться. Или даже не начинал. — Потому меня и не кусают дважды. Глашатай фыркнул, но ответить не успел. На белой обмотке его лапы опустилось крошечное крылатое существо. Тонкие ноги, прозрачные крылышки, вытянутое брюшко. Грач смахнул его и прищурился. — Комар. Темнуха уже подняла морду к ветру. Вечерняя пустошь пахла пылью, горячим камнем, остывающим железом. Под этими привычными слоями лежал другой запах — настолько слабый, что стоило ветру дрогнуть, и он исчезал. Сырость. Прелая кора. Живая зелень. Лисица встала. С минуту она не двигалась, позволяя ветру пройти вдоль усов и коснуться влажного носа. В темнеющем воздухе над лагерем кружило больше мошкары, чем вчера. Насекомые тянулись с юга, против последнего жара дня. — Ты куда? — спросил Глашатай. Темнуха сняла с плеча тёмный плащ и свернула его поверх своей поклажи. Под ним остались лёгкая, плотно облегающая рубаха и широкие тёмные штаны, стянутые ремнями у щиколоток. Она взяла лук, колчан, нож, пустой бурдюк и широкий тёмный платок. Затем опустилась на камень и принялась развязывать сапоги. Кожа задубела от пота и пыли. Ремни не хотели поддаваться, но один за другим выпустили её голени. Темнуха стянула первый сапог, затем второй. Вечерний воздух прохладой лёг на чёрную шерсть. Она расправила пальцы. Широкие, огрубевшие подушечки без боли приняли шершавый камень. Глашатай переводил взгляд с сапог на неё. — А это ещё зачем? — Они шумят. Лисица связала сапоги ремешками и перекинула через плечо так, чтобы тяжёлые голенища лежали вдоль спины. Встав, она перенесла вес с пятки на носок. Пальцы сами нашли мелкие выемки в камне, когти мягко царапнули поверхность. Без высоких сапог её походка изменилась. Исчез тяжёлый размеренный стук, которым ведьма рассекала толпу. Земля поднялась ближе. Каждый уклон, трещина и остывший за день камешек заговорили с ней через подушечки лап. Темнуха посмотрела в сторону юга. Там лежала ночь. В ней не было ни приказов Сварта, ни шёпота орды, ни чужого имени, которое следовало носить с достоинством. Один шаг — и лагерь за спиной сделался просто россыпью тусклых огней. — Если не вернёшься, — начал Глашатай, — я, пожалуй, возьму вон тот мешок с мясом. В память о тебе. — Возьмёшь — второе крыло срастётся неправильно. — Узнаю свою госпожу. Темнуха повязала платок на голову, хотя он почти не скрывал белых татуировок, и сошла с камня. Через несколько шагов тьма приняла её. *** Поначалу след был лёгким. Ветер ровно тянул с юга. Пустошь быстро отдавала накопленный жар ночному небу. Днём эти камни прожгли бы кожу сквозь подошвы, сейчас под босыми лапами они хранили приятное сухое тепло. Темнуха двигалась коротким быстрым шагом, затем перешла на бег. Сапоги мерно покачивались за спиной. Пустой бурдюк был почти невесом. Лук не мешал привычным движениям плеч. Она огибала колючие кусты, перепрыгивала трещины, скользила между валунами, и земля послушно ложилась под ступни. С каждым вдохом ночь раскрывалась слоями. Горячая пыль пахла известью, камни — накопленным за день солнцем. Позади тянулся слабый дух кожи от связанных сапог, ближе держались соль собственного пота и горечь оружейного масла на тетиве. Южный ветер приносил нечто холодное, чужое пустоши, но всякий раз уносил прежде, чем Темнуха успевала распознать его. Глаза уже привыкли к темноте. Камни проступали бледными спинами, трещины чернели между ними, колючие кусты растопыривали по земле длинные тонкие тени. Далеко впереди иногда вспыхивала серебряная точка, но всякий раз оказывалась слюдяной жилкой или крылом ночного насекомого. Подушечки её лап давно утратили детскую мягкость. Камень, песок и холодные полы чужих шатров за многие годы выдубили их лучше любой кожи. Острые крошки щебня лишь щекотали огрубевшую плоть. Там, где грунт делался рыхлым, пальцы широко расходились, удерживая тело на склоне. На гладкой плите когти находили тончайшую трещину прежде, чем она успевала её увидеть. В лагере Темнуха казалась выше собственного роста. Сапоги, плащ, белые знаки на чёрной морде — всё поднимало вокруг неё стену. Здесь стен не осталось. Ночь касалась шерсти. Ветер свободно скользил между пальцами. Пыль выжималась тёплыми облачками из-под каждой упругой поступи. Открытая ночь наполняла грудь прохладой, похожей на первый глоток после долгой жажды. За первым каменистым кряжем воздух сделался влажнее. Темнуха спустилась в широкую ложбину, заросшую сухим тростником. Стебли шуршали о её штаны, цеплялись за рукава. Запах воды стал сильнее. Она ускорила шаг. На дне ложбины чернело длинное пятно. Лисица опустилась на колено и вонзила пальцы в рыхлую землю. Верхний слой оказался холодным. Под ним лежала лишь белая, слежавшаяся глина. Высохший ручей. Темнуха втянула воздух над самой глиной. Пахло старым илом, высохшими водорослями и пылью, забившей мёртвое русло. Не было ни свежей горечи корней, ни холодного каменного духа бегущей воды. В темноте белая глина поблёскивала, обманывая глаз подобием лунной ряби. Темнуха провела по ней пальцами. Тусклый блеск рассыпался сухой крошкой. Темнуха прошла вдоль русла. Нашла округлые камни, полосы старого ила, тонкие корни, давно обглоданные жаждой. Вода бывала здесь весной. Теперь русло пахло памятью о ней. Ветер переменился и ударил с востока. Запах зелени исчез. Лисица замерла среди мёртвого тростника. Впереди не было ничего, кроме тёмных складок земли. Позади лагерь уже не светил на горизонте. Если орда выступит на рассвете, её следы растопчут сотни лап и колёс, но найти саму колонну в однообразной пустоши можно будет лишь по пыли. К полудню ветер сотрёт и её. Темнуха закрыла глаза. Ночь жила вокруг неё мелкими звуками. Шелестел тростник. Где-то под камнем скреблось насекомое. Далеко справа коротко вскрикнула ночная птица. Лисица стояла неподвижно, пока собственное дыхание не перестало мешать. Потом услышала тонкий непрерывный звон. Мошкара. Она шла восточнее ложбины плотным, едва различимым облачком. Темнуха выбралась из русла и повернула следом. Ветер снова коснулся морды. На этот раз сыростью потянуло сбоку. Дальше путь пересёк осыпь. Камни ворочались под лапами и норовили уехать вниз. Темнуха убрала когти, позволяя широким подушечкам плотнее ложиться на поверхность. Несколько раз гравий с шорохом уходил из-под пяток. Один острый край прочертил тонкую линию по внешней стороне ступни, оставив на чёрной шерсти тёмную росинку крови. Лисица даже не остановилась. За осыпью земля пошла под уклон. Сначала среди серого щебня показался один пучок жесткой травы. Затем второй. Низкий куст задел её колено гибкой живой веткой. Под босыми лапами всё чаще попадались участки плотного грунта, прохладного и чуть пружинящего. Ветер принёс смолу. Следом проступили сырой грибной дух, терпкая кора, мокрый мох и горечь раздавленного папоротника. Уши поймали шорох листвы, совсем иной, чем сухое трение тростника. Воздух коснулся усов прохладной тяжестью. Зрение выхватывало всё новые признаки жизни. Бледные изнанки листьев вздрагивали среди темноты. На траве вспыхивали капли росы. Между стволами бесшумно скользнула крупная ночная бабочка. Только тогда Темнуха подняла взгляд. Небо впереди посерело. Темнуха спустилась с очередного холма и остановилась. За полосой редких кустов лежала тьма другого рода. Она поднималась от земли стеной, неровной, зубчатой, пронизанной шелестом тысяч листьев. Лес. Лисица долго смотрела на него. Потом медленно подняла одну лапу и ступила с пыльной пустоши на чёрную почву. Мягкий перегной промялся под подушечками. Земля обняла пальцы прохладной влажной тяжестью. Между когтями легли сосновые иглы, кусочки коры и прошлогодний лист. Темнуха перенесла вес вперёд, и ступня погрузилась глубже, оставляя отчётливый след. Она выдохнула. Лес пах так густо, что после пустоши кружилась голова. Смола, грибы, мокрый мох, горечь папоротника, прелая древесина. Каждый вдох обещал воду ещё прежде, чем послышался её голос. Ручей бежал в неглубокой каменной складке. Не жалкая лужица и не тонкая сочащаяся жила — чистый быстрый поток шириной в несколько шагов. Он перекатывался через тёмные камни, пенился под корнями и уходил на запад вдоль опушки. Темнуха вошла в него прямо так, в одежде. Холод схватил лапы до щиколоток, затем поднялся выше, когда она ступила в глубокое место. Грязь мягко разошлась между пальцами. Течение смыло въевшуюся пыль и розоватую каплю крови. Лисица опустилась на колени у берега, погрузила ладони и напилась. Вода была такой холодной, что заболели зубы. Она отдавала камнем, корнями и железом. После тёплой тины обозных бочек вкус казался почти жестоким. Утолив жажду, Темнуха принялась за работу. Она прошла вдоль ручья вверх по течению. Берег оставался твёрдым. В двух местах к воде можно было подвести телеги. Старая колея уходила на север, огибая осыпь по широкому сухому руслу. Темнуха ночью срезала путь прямо через камни, но обозу такой крюк был безопаснее. Подлесок возле опушки был редким, колёса пройдут, если выслать вперёд зверей с топорами. Следов большого войска лисица не нашла. Попадались отпечатки мышиных лап и старое кострище с размокшей золой. Небольшое поселение могло быть поблизости, но дымом не пахло, свежих засек и сторожевых меток не было. Поток не мелел. Он принимал ещё два ключа, вырывавшихся из-под корней. Даже тысяча глоток не выпьет его за один вечер. На старой поляне Темнуха увидела яблоню. Дерево выросло кривым, придавленным ветрами. Его ветви клонились к земле под мелкими дикими плодами, зелёными с бурым румянцем. Для лисицы каждое яблоко помещалось в одной ладони. Она сорвала одно, провела большим пальцем по шершавой кожице и впилась зубами. Кислый сок свёл скулы. Мякоть была твёрдой, терпкой, с горьковатым привкусом косточек. Темнуха съела плод до самого огрызка. Вторая добыча сама выдала себя тяжёлым хлопаньем крыльев. Из травы у дальнего края поляны взвился толстый фазан. Его бронзовая грудь на миг вспыхнула в рассветном свете. Темнуха уже держала лук. Тетива сухо щёлкнула. Птица перевернулась в воздухе и рухнула в папоротник. Фазан ещё бился, когда лисица наступила ему между крыльев. Под босой лапой ходила горячая жизнь. Темнуха быстрым движением перерезала горло и дождалась, пока дрожь утихнет. Кровь просочилась сквозь перья, густо покрыла пальцы и смешалась с чёрной землёй. Она вымыла нож, наполнила бурдюк до отказа и заткнула горлышко. Пять крупных яблок связала в снятый платок. Фазана подвесила за лапы к короткому обломку ветви, уложив его поперёк плеч. Сапоги пришлось перевесить ниже, к поясу. Мокрый бурдюк лёг через другое плечо, тяжело придавив ремень к груди. Темнуха выпрямилась. Ноша сразу потянула назад и вниз. Перед ней лес уходил на юг, прохладный, зелёный, полный воды. За спиной лежала пустошь. Можно было не возвращаться. Мысль пришла спокойно. Никто не стоял у опушки с цепью. Никакая клятва не связывала её со Свартом. Выпитый вместе кубок закрепил союз двух воль. Её серебро не стало ей же ошейником. Она могла пойти вдоль ручья, найти заброшенную нору или деревню, переждать жару, затем выбрать себе нового вождя, новый двор, новую войну. Или больше никогда не выбирать чужого имени. Темнуха сняла с пояса один сапог и задумчиво провела пальцами по грубой коже. Стоило обуться, повернуть вдоль ручья — и следы затеряются среди травы. В памяти поднялся Сварт из багрового полумрака расщелины: без возвышения, без стали, с обнажённой изуродованной лапой на её пальцах. Сухое, вырванное из горла «да». Взгляд, который не отступил от её собственного даже тогда, когда сотни глаз ждали от него слабости. Ей хотелось увидеть, как он коснётся холодного бурдюка. Как начнёт искать изъян в её расчёте. Как ощетинится, поняв, что ведьма знает о его войске нечто, чего не заметил он сам. Хотелось заставить его сделать шаг, который одному показался бы безумием. И хотелось просто увидеть его. Любовь подходила Темнухе так же мало, как белая свадебная ткань. Слово было мягким, затёртым чужими песнями, пахло воском и цветами. Но другого имени для силы, потянувшей её обратно в пустошь вместе с водой, мясом и будущим, она не нашла. Лисица привязала сапог на место. Путь назад оказался тяжелее. Бурдюк бил по боку при каждом шаге. Фазан раскачивался на плечах, пачкая рубаху свежей кровью. Узел с яблоками тянул к земле. Сапоги теперь казались вдвое тяжелее, чем ночью. Темнуха не сбросила ничего. Рассвет вернул земле краски. Серый камень отливал ржавым, фазаньи перья горели бронзой, дикие яблоки зеленели в платке у бедра. Впереди сухие кряжи лежали один за другим, и каждый казался дальше предыдущего. Она вышла на серую землю, когда солнце уже поднялось над лесом. Прохладная грязь быстро подсохла на шерсти тёмной коркой. Между пальцами остались хвоя и мелкие листья. На камнях вода из бурдюка с каждым толчком отвечала глухим плеском — весомый, живой звук среди сухого мира. С каждым часом её след делался всё гуще. Фазан пах горячей кровью и мокрым пером, яблоки били в нос кислой зеленью, бурдюк отдавал сырой кожей и холодным камнем. Темнуха несла на себе цвет и запах места, которого орда ещё не видела. Уходила она быстрой чёрной тенью. Возвращалась медленно, согнувшись под выбранной ношей. К полудню впереди показалась пыль лагеря. *** Стража заметила её издалека. Сначала у крайней телеги поднялась одна голова. Потом другая. К тому времени, когда Темнуха подошла к первым кострам, вдоль прохода уже стояли звери. Они смотрели на мокрый бурдюк, на яблоки, на тяжёлую птицу. Ноздри жадно раздувались, ловя незнакомый запах листьев и свежей крови. Никто не посмел приблизиться. Лагерь не снялся. Телеги стояли нагруженными, палатки наполовину свёрнутыми. Надсмотрщики ругались без прежней уверенности, а сотники то и дело поглядывали на шатёр Сварта. Сотники твердили, будто орда пережидает белое полуденное пекло. Темнуха видела другое: узлы на поклаже затянули ещё утром, но приказа выступать так и не дали. У её валуна Глашатай встрепенулся. — Вернулась! — гаркнул он на весь край стоянки. — А я уже тюк с мясом начинал клевать! Его взгляд упал на фазана. — Это мне? Темнуха прошла мимо. — Я всё равно первым увидел! — крикнул он ей вслед. Возле главного шатра стояли пятеро личных головорезов Сварта. Ни один не улыбнулся. Старший откинул полог прежде, чем Темнуха успела поднять лапу. Внутри пахло потом, маслом для оружия и острым духом злости. Сварт стоял над низким походным столом. На нём лежала грубая карта, придавленная кинжалом и пустой чашей. Вождь не снял нагрудника. Ремни левой перчатки были затянуты неровно, один конец болтался у запястья. На ковре валялись две сломанные тростниковые палочки, которыми отмечали путь. Видимо, однажды расстояние не сошлось с желанием хозяина. Темнуха ступила на край ковра. — Приветствую, мой господин. У входа толпились трое сотников. Сварт вскинул голову. Его взгляд прошёл по босым, покрытым грязью лапам Темнухи, по бурдюку, фазану, яблокам. На мгновение жёсткая морда стала неподвижной. — Вон, — бросил он сотникам. Те исчезли так быстро, что полог ещё качался, когда Темнуха подошла к столу. Она сняла с плеч фазана и швырнула его на карту. Тяжёлая птица ударилась о дерево, закрыв почти весь стол распахнутыми крыльями. Несколько бронзовых перьев прилипли к пятну крови. Следом легли яблоки. Последним Темнуха опустила бурдюк. Стол жалобно скрипнул под всем весом добычи. Сварт смотрел на неё. — Где ты была? — На юге. — Это я вижу. Его голос был тих. Темнуха услышала, как когти здоровой лапы царапнули край стола. — Мои часовые потеряли тебя ещё до полуночи. На рассвете я послал двоих по следу. Они вернулись с пустыми лапами. Лисица сняла сапоги с пояса и поставила рядом с собой. С голенищ осыпалась сухая серая пыль, набившаяся ещё в лагере. Чёрная лесная земля осталась на её лапах. — Искали плохо. Сварт резко обошёл стол. Он остановился так близко, что металлический край нагрудника почти коснулся её груди. — Я решил, что ты ушла. Слова прозвучали глуше предыдущих. В них не было угрозы, и оттого они обнажали больше, чем ему хотелось. Темнуха подняла на него глаза. — Я уходила. Зрачки Сварта сузились. Лисица выдержала паузу, затем положила ладонь на бурдюк. — И вернулась. Хорёк шумно втянул воздух. Запах леса, казалось, только сейчас пробился к нему сквозь пот и железо: мокрая земля, кислинка яблока, свежая птичья кровь. Его нос дрогнул. Он отступил к столу и взял один плод. Повертел в пальцах, провёл когтем по бурой кожице, понюхал. Затем развязал горлышко бурдюка и плеснул немного воды в чашу. Вода ударила о металл звонко и чисто. Сварт отпил. Холод заставил его челюсти напрячься. Он сделал второй, более долгий глоток и поставил чашу. — Где? Темнуха отодвинула крыло фазана и провела грязным пальцем по карте. На грубой ткани осталась чёрная полоса. — За каменистым кряжем и осыпью. Сначала сухое русло. Лес тянется на запад и восток, края я не видела. По опушке идёт ручей. Выше в него входят два ключа. — Телеги пройдут? — В обход осыпи. Сухое русло выводит к старой колее. Путь длиннее моего, зато колёса пройдут. Топоры понадобятся только у опушки. — Чьи следы? — Мышиные. Несколько дней им. Старое кострище. Большого отряда нет. — Или он хорошо прячется. — Тогда он прячется голодным. Дыма я не чуяла, свежих порубок нет. Сварт сдвинул яблоко в сторону и упёрся ладонями в стол. — Сколько идти? — Мне налегке потребовалась большая часть ночи туда и утро обратно. Его взгляд снова опустился на её лапы. Грязь высохла на чёрной шерсти до самых колен. На внешней стороне одной ступни темнела тонкая царапина. Между пальцами застряла сосновая игла. Шестикоготь заметил всё. — Орда не лиса, — сказал он. — Поэтому выступит после зноя. Передние сотни увидят ручей до полуночи, обоз подойдёт следом. — Они не дойдут. — Сейчас — нет. Темнуха развязала платок с яблоками и высыпала остальные плоды на стол. Один покатился к краю, но Сварт поймал его шестипалой перчаткой. — Вскрой резерв, — произнесла она. — Дай полный паёк. Напои досыта. Лишнее с телег брось здесь. Сварт медленно выпрямился. — Досыта. — Да. — В последней телеге две опечатанные бочки. В мешках еды на один нормальный день. На три, если выдавать так, как сейчас. — Через три дня ты возглавишь лишь оружие и мешки. Звери останутся в пустоши. Шерсть на загривке хорька поднялась. — Не учи меня вести войско, ведьма. Темнуха не отвела взгляда. — Тогда взгляни на него. Снаружи закашлялся кто-то из охраны. Далеко, у обозов, протяжно закричал детеныш. Крик быстро оборвался слабым всхлипом. Сварт дёрнул ухом. — Я уже третью неделю тащу этот сброд через пустошь, — процедил он. — Я знаю, сколько они могут пройти. — Ты знаешь, сколько они могли пройти вчера. Сегодня обычный водяной паёк уже кончился. Завтра твой резерв некому будет тянуть. Сварт едва заметно повёл плечом, словно под нагрудником кольнуло остриё. — Кто сказал? — Дерево на дне бочки. Он оттолкнулся от стола и начал мерить шатёр шагами. Тяжёлые сапоги вдавливали в ковёр комья принесённой ею грязи. Хорёк остановился у входа, вернулся, ткнул когтем в нарисованный кряж. — Если осыпь задержит телеги? — Воду и еду понесут в животах. Самое нужное — на спинах. Остальное сгорит здесь. — Если ручей пересохнет ниже по течению? — Он принимает ключи выше опушки. Я прошла вдоль воды. — Если за лесом стоит чужая стая? — Сытая орда разорвёт её. Голодная не дойдёт и до боя. Сварт стиснул зубы. Следующее возражение заставило его челюсть шевельнуться, но так и не прозвучало. Темнуха подошла ближе. От фазана, яблок и мокрого бурдюка густо пахло её правотой. — Ты сохранил припасы, — тихо сказала она. — Теперь потрать их вовремя. Шестикоготь поднял глаза. Между ними оставалось меньше шага. — А если ты ошиблась? — Тогда отмучаемся быстрее. Уголок его рта дёрнулся. — Хорошая ставка. — Достаточно большая для нас двоих. Он ещё мгновение смотрел на неё, затем резко откинул полог. — Сотников ко мне! Обозных старших тоже! Живо! Лагерь вздрогнул от его рёва. Командиры сбежались, звеня оружием. Сварт вышел из шатра и встал на перевёрнутый ящик. Его голос разнёсся над стоянкой, тяжёлый, рубленый, не оставляющий места вопросам. — Вскрыть последние бочки! Первым — воинам передних сотен и тем, кто тянет телеги. По одному полному ковшу, потом второй круг. Детёнышей поить отдельно. Кто полезет без очереди — сломать лапы и оставить здесь. Выдать мясо и сухари. До спада жары — жрать и лежать. Потом снимаемся и идём до воды! Сварт повернул голову к Темнухе. — Доведёшь? Лисица склонила голову ровно настолько, чтобы поклон увидели стоявшие вокруг командиры. — Доведу, мой господин. Секунду орда молчала. Затем стоянка взорвалась. Радостный вой прокатился от шатра к обозам. Звери вскакивали, обнимали соседей, размахивали кружками. Кто-то упал на колени и заревел имя Сварта. Крик подхватили сотни глоток. — Шестикоготь! Шестикоготь ведёт к воде! Темнуха осталась в тени полога. Никто не произнёс её имени. Правильно. Сварт не повторил её слова — вождь превратил их в приказ, распределил очередь, время и движение. Ведьма дала ему лезвие. Полководец нашёл ему рукоять. У бочек уже началась драка. Десятники образовали живую стену, размахивая плетями. Двое крыс навалились на кран первой бочки прежде, чем выбили пробку, и получили древками в морды. Молодой хорёк попытался проползти под телегой с котелком. Его вытащили за хвост. Гул быстро сделался опасным, рваным. Сварт спрыгнул с ящика. — Первую сотню — цепью вокруг воды! — рявкнул он. — Кружки держать перед собой! Обозники наливают, десятники считают! Глашатай взобрался на крышу телеги. Его чёрная фигура с красной лентой сразу поднялась над головами. — Слышали вождя, земляные черви! — загремел он голосом Сварта, таким похожим, что первые ряды послушно вскинули кружки и попятились в строй. — По одному ковшу! Полезешь дважды — ведьма велела отрубить морду и пришить к заднице! Лишь через удар сердца бойцы поняли, чей клюв выкрикнул приказ. По толпе прокатился нервный хохот. Натянутая ярость ослабла, звери начали выстраиваться, прижимая кружки к груди. Сварт застыл возле телеги. Здоровая лапа легла на рукоять меча. Его взгляд поднялся к чёрной птице, задержался на красной ленте и нашёл Темнуху в тени полога. Она не улыбнулась. Не отвела глаз. Первую пробку выбили. Вода хлынула в подставленное ведро, прозрачная, с редкими крошками дерева. Орда издала общий стон. Сварт убрал лапу с меча. Он прошёл вдоль очереди, одним присутствием удерживая её ровнее любого частокола. Замечал слабые места, переставлял десятников, велел открыть вторую точку раздачи, отослал четверых солдат к запасам еды. Его злость обрела привычную форму и стала инструментом. Темнуха смотрела на него и чувствовала, как под засохшей грязью ещё хранится прохлада лесной земли. Пока Сварт удерживал порядок у телег, Темнуха вернулась в шатёр. Она сняла лук, вытерла с ножа засохшую фазаньую кровь и опустилась на ковёр возле приоткрытого полога, оставив грязные лапы вытянутыми перед собой. Сон пришёл быстро, но остался чутким. Сквозь него проходили плеск воды, счёт десятников, стук кружек и голос Сварта. Каждый раз, когда он отдавал новый приказ, уши лисицы поворачивались к выходу. Очередь не ломалась. Вождь держал её без помощи ведьмы. Темнуха позволила глазам закрыться снова. *** Когда первые звери напились и легли в тени телег, лагерь наполнился другим запахом. Резали ремни на мешках, ломали солёное мясо, раздавали сухари. Голодные глотали слишком быстро, давились и всё равно тянулись за следующим куском. Десятники ходили между рядами, пинками заставляя самых жадных остановиться. До выступления оставалось несколько часов. Сварт вернулся в шатёр, мокрый от пота и ещё более мрачный. Он сорвал железную перчатку с левой лапы и бросил на стол рядом с яблоками. Пальцы дрожали от напряжения, но голос оставался ровным. — Позовите жену. Один из телохранителей исчез за пологом. Темнуха сидела на низком сундуке, вытянув перед собой босые лапы. Кожа на подушечках гудела приятной глубокой усталостью. Засохший чернозём стягивал шерсть. Она неторопливо очищала когтем прилипшую к пальцу сосновую иглу. Голубика появилась через несколько минут. За дни марша она похудела. Мягкие щёки впали, тяжёлые золотые цепи исчезли, а праздничный шёлк сменился простой дорожной рубахой под выцветшей синей накидкой. От прежнего наряда остались два тонких браслета и бисерная лента на вороте. Голубика держалась ниже ростом, чем была: плечи сведены, уши прижаты. Однако вошла без прежнего оцепенения. Быстро оценила стол, окровавленного фазана, сидящую Темнуху и пустые руки Сварта. Голубика поклонилась Сварту. — Господин. Затем, после короткой заминки, повернулась к Темнухе и склонилась снова, едва заметно дрожа. Сварт взял фазана за шею и бросил к её лапам. — Ощипать. Выпотрошить. К вечеру зажарить. Голубика подхватила птицу прежде, чем та коснулась ковра. Её вес заставил хрупкую хорьчиху пошатнуться. — Да, господин. Она прижала добычу к груди. Бронзовые перья закрыли половину её тонкого тела. Сварт протянул здоровую лапу за яблоком. Рукав его рубахи натянулся на предплечье, и Темнуха увидела шов. Разрыв стянули грубо, крупными стежками, зато крепко. В льняную нить через равные промежутки был вплетён мелкий синий бисер. Такой же украшал ворот и лапки Голубики. На одном из её браслетов зиял распущенный край. Темнуха отвлеклась от грязных когтей. Сварт откусил яблоко. Кислый сок блеснул на красноватых зубах. Его взгляд скользнул по мордочке лисицы и задержался там ровно настолько, чтобы она поняла. Он заметил. — Девчонка оказалась полезнее, чем выглядела, — сказал он, разжёвывая твёрдую мякоть. — Латает рубахи. Следит, чтобы ремни на доспехах не рассыхались. И не сдохла даже в дороге. Голубика ещё ниже опустила голову. Похвала была скудной, почти презрительной. Темнуха всё равно почувствовала её, точно занозу под когтем. Она провела ночь одна в пустоши и притащила на плечах воду, мясо, дорогу к будущим завоеваниям. Голубике хватило иглы, нескольких бусин и умения оставаться живой. Сравнение было глупым. Занозе, впрочем, не прикажешь. Она всё равно сидела под когтем. Темнуха не могла отвести взгляд от синего бисера на его рукаве. Голубика наклонилась за бурдюком. Жилистая лапа Темнухи сомкнулась на её запястье. Хорьчиха вздрогнула. Фазан качнулся в другой руке, задев перьями пол. — Птицу бери, — тихо сказала лисица. — Вода останется здесь. — Я хотела отнести её к столу, — прошептала Голубика. — Она уже у моего стола. Темнуха отпустила её и подтянула к себе пустой медный таз, стоявший возле умывального кувшина. Край протяжно прошёлся по ковру. Снаружи всё ещё выкрикивали имена тех, чья очередь подошла к бочкам. Лисица развязала бурдюк. Сварт прислонился плечом к центральному столбу шатра. Яблоко осталось в его лапе. Взгляд стал внимательным, тяжёлым. Темнуха подняла бурдюк обеими руками и вылила воду в таз. В пустоши за такой объём убивали. Чистая родниковая вода билась о медь прозрачной ледяной струёй, вспыхивая в полумраке. Лисица не остановилась, пока кожаный сосуд не обмяк. Последние капли упали по одной, каждая звонче предыдущей. Снаружи звери стояли в цепи ради полного ковша. Эту воду Темнуха нашла, ступая по земле босыми лапами и принесла на собственной спине. Она могла потратить её на грязь между пальцами. Она отложила пустой сосуд. Подтянула штанины до колен. Чёрная шерсть ниже была сваляна от высохшей воды и лесного ила. На голенях темнели следы репейника. Подушечки лап, широкие и огрубевшие, всё ещё хранили бурый налёт пустоши по краям. В глубоких складках между пальцами засох чернозём. На одном когте запеклась тонкая полоска фазаньей крови. Темнуха вытянула правую лапу над тазом и медленно расправила пальцы. Усталые мышцы отозвались тёплой тяжестью. Холодная вода ждала всего в нескольких дюймах. — Умой мне лапы, — приказала она Голубике. — Я устала с дороги. Хорьчиха застыла. Сварт не улыбался. Он лишь сделал ещё один хрусткий укус, не сводя взгляда с Темнухи. Голубика аккуратно положила фазана на край ковра и опустилась на колени. Её пальцы коснулись лисьей ступни осторожно, почти невесомо. Темнуха позволила приподнять её и погрузить в воду. Холод охватил подушечки, заполнил пространство между пальцами. После многих часов камня и сухой земли прикосновение оказалось настолько острым, что пальцы сами чуть согнулись. Голубика провела мокрой ладонью по грубой шерсти, смывая пыль. Вода вокруг лапы сразу помутнела. Она работала старательно. Отделяла присохшие иглы, вычищала чёрную землю из складок, проводила тканью вдоль каждого пальца и под краями когтей. Мягкие руки законной жены скользили по лапам, способным ночью унести Темнуху куда угодно и всё же вернувшим её к этому шатру. Темнуха смотрела на Сварта. Он смотрел на неё. На его рукаве синей точкой блестела чужая бусина. На губах оставался кислый яблочный сок. Когда Голубика подняла первую чистую лапу из таза, вода стекала с огрубевших подушечек тёмными струйками. Лисица вытянула вторую. Хорьчиха принялась за неё без нового приказа. Кристальная вода исчезла. В медной чаше ворочалась густая серая муть, блестящая чёрным илом и отливавшая редким багрянцем от крови. Несколько сосновых игл кружились у края. Наконец Голубика промокнула шерсть сухим полотном и склонила голову. — Всё, госпожа. Она взялась за края таза, собираясь поднять его. Темнуха опустила чистую лапу на медный обод. Широкие подушечки легли на металл. Таз не сдвинулся. Голубика медленно подняла глаза. — Стой, — произнесла лисица. — Ты тоже прошла пустошь. Раздели с нами её конец. Хорьчиха посмотрела на грязную воду. Ноздри дрогнули. Темнуха даже не попыталась сдержать улыбку. — Пей. Тишина в шатре стала плотнее войлочных стен. Голубика повернула голову к Сварту. Он встретил её взгляд молча. Лицо осталось неподвижным. Сварт поднёс к пасти найденное Темнухой яблоко и медленно откусил ещё кусок. Хруст прозвучал отчётливо. Она отпустила края таза, опёрлась ладонями о пыльный ковёр и наклонилась. На мгновение застыла над мутной поверхностью, собирая дыхание. Затем коснулась губами воды и сделала один глоток. Горло судорожно дёрнулось. Она зажмурилась, подавила рвотный спазм и проглотила. Темнуха не смотрела вниз. Её взгляд оставался на Сварте. Досада полководца исчезла из красноватых глаз хорька. В них горело тяжёлое, тёмное удовлетворение. Он медленно прожевал яблоко и не отвёл взгляда. Снаружи гремели пустые кружки, лаяли приказы десятников, скрипели облегчённые телеги. Напившаяся орда готовилась идти к лесу. Внутри шатра Голубика стояла на коленях над почерневшей родниковой водой. Чистая лапа Темнухи по-прежнему прижимала край таза. Сварт раздавил зубами кислое дикое яблоко и проглотил.

Напрашивается предположение, что где-то на западе, за Рифтгардом и Сампетрой, находятся ещё какие-то неизвестные земли, откуда и приходят пираты. Можно пофантазировать, что там живут всякие еноты, койоты, опоссумы, но это уже надстройка сверх канона.

Итак, не откладывая в долгий ящик, переходим с макро-уровня на микро-уровень. Сперва нам стоит оценить геополитический расклад, и определить положение сторон конфликта, на момент начал книги. Начнем с Нагорного Королевства диких котов: как мы выяснили выше - оно находится за пределами СЦМ, за морем. У текущего короля двое сыновей... и при этом оба не заинтересованы в наследовании престола - Транн грезит о завоеваниях и хочет прославить свое имя лично, Вердога просто хочет собственный замок и изобильный край в придачу. В итоге - оба отправились за море, на восток, а дальнейшая судьба их отца и королевства теряется во мгле времен где-то за горизонтом. Единственное, что мы можем предположить - то что по всей видимости у Смертельного Копья были еще сыновья - иначе он бы как минимум не отпустил бы Вердогу (без продолжения династии во всяком случае). Что интересно - оба принца управляют личными армиями, в отрыве от сил родного королевства. Причем если у Вердоги в основном личная дружина, то вот Транн оперировал армией в 7.5 тысяч бойцов. Это можно сказать "Великое переселение народов" в миниатюре... учитывая, наш дикий кот планировал основать свое королевство. А вот причины по которым он это делает... здесь замешаны не только личные амбиции, но и мистическая составляющая, которой речь пойдет далее. В этом отношении "Последняя Битва" задает интересную параллель - у нас есть два наследника правящих династий с обеих сторон извечного конфликта между хищниками и лесными жителями. Броктри, ведомый долгом и "зовом горы", отправляется в странствие, оставив Страну Цветущих Мхов на своего сына, Вепря. Транн же, который изначально "смеялся над глупыми суевериями."(с) - начинает видеть своего врага во снах и из-за этого вынужден искать ответы у Гроддила: "А теперь он ловил себя на том, что прислушивался к загадкам искалеченного лиса, для которого в царстве видений не было тайн. И это его злило."(с) Со своей стороны Броктри тоже начинает видеть врага, по мере того, как они оба приближаются к Саламандастрону: "Он крепко закрыл глаза и громко заговорил, изо всех сил пытаясь не упустить зыбкий образ врага. — Покажи, покажи мне свою морду, появись у моей горы, не увиливай от судьбы. Я Унгатт-Транн, устрашающий, и ты умрешь от моей лапы, когда увидишь мои глаза."(с) *** "Ночной покой был нарушен незадолго до зари, когда барсук устроил переполох. На него навалился кошмар, но ясный, как день. Он увидел качающуюся комнату, всю в пауках и в паутине. Ясно услышал жужжание мух. Неистово ворочаясь во сне, барсук старался избавиться от неприятного видения. Но тут появился еще и свирепого вида дикий кот, голос которого скрежетал, как ржавая пила: — Повернись ко мне лицом, покажись. Ты должен прибыть на мою гору и встретиться со своей судьбой. Я — Унгатт-Транн, ужасный зверь. В тот день, когда ты увидишь мои глаза, ты умрешь от моей лапы! Еще в тисках кошмара, Броктри вскочил и, схватив меч, зарычал громовым голосом: — Это моя гора! Я — лорд Броктри из Брокхолла. Мой меч проникнет в твой разум и коснется твоего сердца в тот день, когда мы встретимся, Унгатт-Транн. Еула-ли-а!"(с) Выходи так, что каким-то мистическим образом Саламандастрон связывает их обоих вплоть до подобного, скажем так телепатического общения. Хотя стоит отметить, что Транн не слышат ответа Броктри и его личность долгое время остается для него загадкой. Но так или иначе - гора становится точкой схождения их судеб. Для Броктри она — объект видения с самого начала, место, которое «зовёт» его. Для Транна она — цель пророчества и завоевания. Но именно через неё они оказываются связаны на уровне подсознания. Можно сказать, что древняя магия горы, накапливавшаяся веками в святилище барсуков, активизируется при приближении двух сильных воль, и они начинают «резонировать» друг с другом. Однако здесь книга подкидывает нам белое пятно в биографии дикого кота - а контрено, что имело место раньше - видение с барсуком или свиток с пророчеством? Книга не дает прямых ответов, так что опираясь на некоторые детали и диалоги персонажей мы можем выдвинуть две гипотезы: Гипотеза А: сначала видения, потом пророчество. Если Транн изначально видел во сне могучего барсука с мечом, но не знал, где тот находится, он мог обратиться к Гроддилу за толкованием. Тогда лис, желая угодить хозяину, подыскивает или даже сочиняет пророчество, которое бы соответствовало видениям и направляло Транна к конкретной цели. Это объяснило бы, почему в пророчестве нет деталей — оно специально сделано расплывчатым, чтобы можно было подогнать его под любое место: «Не к наследственному дому / Путь, не в замок на разбой. / Унгатт-Транну удалому / Уготован жребий свой. / Есть гора, а в ней владыка. / Ты мечом его убей. / Всех от мала до велика / Ввергни в бездну всех скорбей». Ключевая строка — «Есть гора, а в ней владыка». Она не указывает на Саламандастрон, не называет имя барсука и не конкретизирует местоположение. Для амбициозного завоевателя, коим является Транн, это открывает широкий простор для толкования. В теории любая гора с правителем подходит под это описание. Именно эта неопределённость становится причиной потенциальной ошибки. И здесь стоит уточнить, что Саламандастрон не был первой остановкой на пути дикого кота. Задолго до основный событий книги Транн уже бывал у берегов континента, где находится Страна Цветущих Мхов и в тот раз он разорил родину Бахвала в Северных Горах. Почему он это сделал? Если он руководствовался пророчеством, то вполне мог решить, что эта горная цепь и есть «гора, а в ней владыка». Возможно, он надеялся найти там могущественного правителя-барсука, которого нужно убить, но обнаружил лишь зайцев. Следовательно, он мгновенно делает вывод, что это не та гора и не тот владыка так уже знает, благодаря видениям, что им должен быть барсук. Это полностью соответствует его мировоззрению — «владыкой» может быть лишь равный ему по статусу, силе и «породе» зверь, тот кого он уже видел в своих снах. А заяц, даже если он король, не может быть «владыкой» , потому что заяц — «низшее существо». И как следствие — Транн даже не удостоил Бахвала личной казни — это было бы ниже его достоинства, — а перепоручил её Карангулу, причём с приказом бить мечом плашмя, — это ключевой момент. Транну было недостаточно просто убить Бахвала — он хотел его унизить, показать, что тот даже не заслуживает чести быть убитым «по-настоящему». «Меня лупили моим собственным мечом, пока он не сломался. Они прогнали зайцев из Северных Гор. Бил по приказу самого Унгатт-Транна лис Карангул. Вряд ли он спал бы спокойно, если бы знал, что я еще жив. Он думал, что забил меня до смерти», — вспоминает Бахвал. Обратите внимание: лупят именно его собственным мечом. Это символическое лишение достоинства: оружие зайца обращают против него, и оно ломается, как и его гордость. Транн мог бы убить Бахвала и выполнить букву пророчества («ты мечом его убей»), но он не сделал этого, потому что не считал зайца достойным. Для него это было бы пустой тратой усилий. Карангул, исполнитель, даже не запомнил лица Бахвала спустя годы — настолько незначительной была для него эта задача. Когда он встречает зайца у Саламандастрона, он его не узнаёт: «Память Карангула на этот раз действительно подвела. Да и злых дел за его жизнь накопилось столько, что он не мог вспомнить, за что этот заяц хочет ему отомстить». И в связи с этим, Транн, вероятно, решил, что Северные Горы не могут быть целью пророчества, поскольку их правитель — заяц, а не барсук, которого он мог бы уважать. Он разорил горы, но не стал закрепляться там, а двинулся дальше в поисках «настоящей» горы с «настоящим» владыкой. Гипотеза Б: сначала пророчество, потом видения. Если Гроддил, будучи придворным магом и зная об амбициях наследника престола, изначально преподнёс Транну свиток с пророчеством, то кот мог воспринять его буквально и отправиться на поиски любой горы с «владыкой». Цитата о том, что он раньше "смеялся над глупыми суевериями.", указывает на то, что изначально у него не было видений. Следовательно, они пришли позже, после того, как он столкнулся с чем-то, что заставило его поверить в магию. Логично предположить, что таким событием стала неудача с Северными Горами. Он исполнил пророчество (нашёл гору и владыку), но не получил ожидаемого результата. Это могло вызвать у него сомнения, и он вернулся к Гроддилу, требуя объяснений. Но Гроддил, возможно, не смог дать вразумительного ответа, и тогда Транн в гневе покалечил его и убил его семью. Видения с барсуком-воином могли прийти позже. В данном случае мы можем выстроить следующую хронологию: 1) До начала основных событий Гроддил находит древнее пророчество о том, что Унгатт-Транн должен найти «гору и владыку» и убить его мечом. Транн, движимый амбициями, отправляется на поиски. 2) Он находит Северные Горы, где правит заяц-король Бахвал. Однако заяц — травоядное, «низшее существо», и Транн не считает его достойным противником. Он приказывает Карангулу избить Бахвала до смерти (но тот выживает) и разоряет горы, но не остаётся там, потому что не видит в этом «владыке» исполнения пророчества. 3)Транн понимает, что Гроддил подвёл его неточным толкованием, и вымещает злобу на маге: убивает его семью, калечит его самого, но оставляет в живых как единственного знатока древних текстов. 4) После этого Транн, вероятно, начинает видеть сны о барсуке — истинном «владыке». Эти сны становятся для него новым ориентиром. Он прислушивается к Гроддилу, надеясь, что тот сможет истолковать их, но лис не может назвать имя или место. Транн продолжает поиски, на этот раз руководствуясь видениями. 5) Когда он узнаёт о существовании горы Саламандастрон с барсуком-лордом, он уверен, что это именно та гора. Его видения подтверждают это, и он идёт туда. 6) В момент, когда Броктри приближается к горе, он также начинает видеть кота во сне, и их мистическая связь замыкается. Это происходит уже после того, как Транн захватил гору, но до их реальной встречи. Вот и получается что абсолютно разные звери, полностью противоположные по характеру и мировоззрению, из двух противоположных частей мира, оказываются связаны одним местом и одной судьбой. Здесь примечательны еще два момента: 1) Лорд Каменная Лапа, несмотря на многократные попытки так и не увидел в видениях своего сына и умер, не зная что Броктри уже на пути к горе. В этом можно разглядеть руку провидения - неведение мотивировало его до последнего противостоять Транну и держать гору, а его героическая смерть, побудила оставшихся зайцев к партизанской борьбе. Если бы Каменная Лапа знал, что сын уже близко - он мог бы сдать Саламандастрон без боя, чтобы сохранить жизнь своим зайцам. Да он воссоединился бы с сыном, но тогда они с Броктри потеряли бы время и Транн встретил бы их в горе и в полной силе. Как следствие - гора не дала Каменной Лапе ответа, и все обернулось к лучшему. 2) Кроме Броктри и Транна видения посещают еще одного зверя - пирата-крысу по имени Рвущий Клык. Он тоже видит в своих снах барсука, хотя в жизни никогда их не встречал: «Свирепый Глаз с облегчением выдохнул: — Фу ты, я уж боялся, он узнал о Кошмарине. — Заткнись, дубина! Скоро узнает, если будешь так орать на каждом углу. С чего это он о барсуке, а? — Да, интересно. Я вообще барсука в жизни не видел. А ты? — Живого не видел, а вот во сне... видал страшного, здорового, но не такого, без меча. — То есть как? Я о твоих снах не знал. А откуда ты знаешь, что это барсук, если ты никогда его живьем не видел? — Ну и что, что не видел. Зато слышал! Я их терпеть не могу, а они мне снятся... И ты еще о них болтаешь! »(с) Учитывая что Броктри, отправившись в странствие оставил дома молодого сына - можно сделать вывод, что Рвущий Клык еще тогда увидел своего заклятого врага, что привело его к схватке с Вепрем Бойцом на побережье, во время событий. "Войны с Котиром". Таким образом на основе "Последней битвы мы можем заключить, что мистика и вещие сны характерны для барсуков (со стороны лесных жителей) и для котов и крыс (с хищной стороны). В последующих книгах серии этот список пополнится мышами (Мартин Воитель - посмертно) и некоторыми представителями лисьего племени. Однако подавляющие большинство населяющих мир Рэдволла народов, так и останется без крайне полезной и выдающейся способности заглядывать в будущее. Такие дела. В следующий раз мы свами поговорим о военном деле и геополитике в мире Рэдволла. А на сегодня у меня все.))

Интересная тема. На мой взгляд чтобы собрать полную картину мира следует сперва определиться с хронологией, поскольку события книг зачастую разделены между собой целыми поколениями зверей. Но если мы рассмотрим книжная серию в целом то она идеально разбивается на следующие эпохи: 1) До Рэдволлькая (Последняя Битва, Легенда о Льюке (вторая книга), Мартин Воитель, Война с Котиром) - это Первая Эпоха, которая в дальнейшем ляжет в основу мифологии Страны Цветущих Мхов, время становления великих героев древности и их боевой славы. 2) Ранне-рэдволльская (Легенда о Льюке (перва и третья книги), Изгнанник, Мэриел из Рэдволла, Колокол Джозефа, Саламандастрон) - это Вторая Эпоха, время становления аббатства Рэдволл в качестве центра силы в Стране Цветущих Мхов. Это время когда подвиги совершают прямые потомки и преемники героев Первой Эпохи. 3) Средне-рэдвольская (Воин Рэдволла, Поход Матиаса, Жемчуг Лутры, Дозорный Отряд) - это Третья Эпоха, время когда события Первой и Второй Эпох стали глубокой древностью, а реальные звери и их подвиги превратились в легенды. Это время становления нового поколения героев, которое ищет ответы на насущные проблемы в древних сказаниях и загадках. 4) Поздне-рэдвольская (Белые лисы, Талисман из Рэдволла, Трисс Воительница, Меч Мартина) - Четвертая Эпоха, время когда память о событиях прошлого начинает изглаживаться. Легенды сводятся к единичным упоминаниям, исторические события искажаются, либо и вовсе теряются за древностью лет. 5) Ново-рэдволльское время (от Клятвы Воина, до Морских бродяг) - последняя Пятая Эпоха - это время когда герои практически не ищут ответов в далеком прошлом. Они находят решения здесь и сейчас не опираясь на опыт предков. Таким образом, для того что собрать в общую картину и мифологию мира, нам следует обратиться к "Последней Битве" - хронологически первой книге серии. Она примечательна тем, что дает нам изначальный расклад сил в мире, затрагивает практически все основные народы, населяющие СЦМ и определяет их место в мире - другими словами, закладывает ЛОРную базу, для всех последующих книг цикла. Итак, давайте отдалим карту и взглянем на мир с высоты птичьего полета. Первое что бросается нам в глаза - это Саламандастрон, негласный центр силы всего края: гора стоит на берегу океана и является резиденцией барсучьих лордов, чья сфера влияния охватывает побережье и прилегающие земли. В то же время их вассалы-зайцы не привязаны к горе, за исключением старой гвардии - тех кого с текущем лордом связывает личная дружба и долгие сезоны службы. Каменная Лапа и его гарнизон в начале книги образцовый тому пример. Примечательно, что зайцы как народ, жаждут подвигов и воинской славы, а потому в мирные времена склонны пускаться на поиски приключений. Здесь так же стоит отметить, что заячий народ не однороден: в книге он представлен двумя отдельными ветвями которые большую часть времени не пересекаются - это зайцы Страны Цветущих Мхов, так или иначе связанные с Саламандастроном и барсуками, и зайцы Северных Гор, локации к северу от Саламандастрона, локации настолько удаленной, что король Бахвал - единственный представитель этого племени, который добрался до СЦМ после того, как его родина была разорена Синими Ордами. Остальные народы СЦМ представлены как правило независимыми кланами и племенами со своими вождями: Землеройки Гуосим - союз/военный орден землероек. Их вождя называют «Лог-а-Лог» — это титул, передаваемый по заслугам. Ежи под предводительством барона Драко (Баронство — наследуемый титул, но при этом фактическая власть находится в лапах у жены Драко Мирклворт). Живут большими семейными кланами, кочуют. Белки Юкки Пращи, позже Руро. Живут племенами во главе с вождём. Племя состоит из воинов, охотников и старейшин. Кроты Рогга Длинной Ложки. Живут большими родственными группами с патриархальным укладом. Глава — обычно отец семейства. Выдры Брогало морской подвид, живут у побережья к югу от Саламандастрона. До вторжения Синих Орд имели собственные корабли. Таким образом с цивилизационной точки зрения, Лес Цветущих Мхов и его население представляют собой архаичное, но устойчивое аграрно-ремесленное общество с сильной племенной структурой. У них нет государства в современном смысле, но есть союз свободных общин, связанных общими ценностями: честью, гостеприимством, уважением к старшим и верностью слову. Технологический уровень соответствует европейскому раннему Средневековью. Экономика базируется на эксплуатации природных ресурсов без чрезмерного насилия над природой. Главное достижение этой цивилизации — способность объединяться перед лицом смертельной опасности, несмотря на отсутствие формального политического единства. О хищниках в СЦМ стоит поговорить отдельно, так как с самого начала необходимо разделить их на две категории - местных и пришлых. Из текста книги следует, что коренное население Леса Цветущих Мхов (представленное ласками и горностаями) живут грабежом и недалеко ушли за рамки примитивных разбойничьих шаек. Дриг Ненасытная Пасть и его выводок — типичный пример. Их «профессия» — воровство, ложь, грабёж, убийство. Они нападают на одинокую зайчиху Дотти, пытаясь отобрать у неё мешок. У них нет иерархии за рамками семейной стаи («выводок»), нет разделения труда, нет стратегии. Они действуют по принципу «увидел — отнял». Их оружие примитивно, нет униформы, нет организованного командования. В тексте они даже не упоминаются как часть какой-либо более крупной силы. Это децентрализованная преступность, а не политическая структура. Такие хищники — внутренняя угроза для Леса Цветущих Мхов, но они не способны к масштабным завоеваниям. Их цивилизационный уровень можно сравнить с родоплеменным разбоем, без признаков государственности. И совсем другое дело Унгатт Транн и его армия - их уровень организации, явно говорит о наличии в мире Рэдволла могущественного хищного государства, практикующего рабовладельческий, либо феодальный строй. По тексту сложно провести строгую грань, но можно выделить некоторые характерные черты: Рабовладельческие элементы: Пленённые зайцы становятся рабской силой (их используют как трудовые ресурсы, угрожают казнью). У пленных нет никаких прав, они полностью зависят от воли хозяина. Это классическое рабство. Феодальные элементы: Иерархия вассалитета: вождь жалует земли, титулы, привилегии. Капитаны управляют своими отрядами и несут ответственность перед вождём. Есть элементы феодализма, где статус даётся за службу. При этом нет частной собственности на землю в мирном смысле — вся захваченная территория считается личным владением Унгатт-Транна, он её дарует или отнимает. Таким образом можно заключить, что перед нами военно-деспотическая монархия с элементами рабовладения, характерная для кочевых или полукочевых империй, которые живут за счёт внешней экспансии. Заметим, что Транн в рамках своего государства не просто вождь, а принц крови. Он позиционирует себя как сын «короля Нагорья Смертельного Копья» и брат Вердоги Зеленоглаза. Это прямо указывает на наследственную передачу власти. И его цель — не просто пограбить, а завоевать и удерживать территорию (гору Саламандастрон) как постоянную резиденцию и центр власти. Таким образом мы получаем мир, где западное и восточное полушария противопоставлены друг другу в цивилизационном плане: Запад контролируется преимущественно хищными народами - именно с запада, из-за моря в Страну Цветущих Мхов прибывают завоеватели, именно в западных морях мы встречаем пиратские базы и островные государства хищников - а лесные жители пребывают в подчиненном положении. В то же время на Востоке, ситуация диаметрально противоположная - лесные жители живут свободно и в гармонии с природой, в то время как хищники считаются изгоями и отбросами общества и вынуждены выживать, кто как умеет. Такая расстановка сил объясняет как невозможность сосуществования настолько различных цивилизационных подходов, так и вечные конфликты на почве неустранимых противоречий. На этом я пока прервусь. Дальше мы перейдем с глобального уровня на личный - и рассмотрим вечное противостояние двух фракций с точки зрения конкретных представителей обеих сторон конфликта.

Скал ещё живой, что, в целом, не удивляет

Ну велкам, получается

"Смущённо покашливая в пустой комнате, где пылинки танцуют в солнечном свете и всё пронизано атмосферой одиночества" Кхм, извините, а кто-то помнит, что и конкурс, и голосование закончились примерно полтора месяца как?

Тут у вас странствующая мышь у аббатства, из далёких земель. Примут на пир?

Гуглил список книг и искал недостающие книги, и как-то случайно выпал в поисковике сайт. Я такой: "ого, прям redwall.RU адрес. Что там, что там?" :))

А ещё есть зайчихи! Такие, как Хон Рози или Мудрая Дум. Они, конечно, сильные, храбрые и решительные, ежели что, но проблем от них можно ждать немало. Жену может невовремя потянуть на подвиги или же она что-то учудит у тебя за спиной. Например, отправит отпрыска в Дозорный отряд, на что ты сам категорически не согласен. И попробуй ей потом объяснить, что она не права!

Типичный пират/Вар-Лорд-кочевник - у него в каждом порту по жене и по гарему в каждом покорённом племени.))

@Меланхолический Кот В оригинале “…she's a pretty little one for you!” звучит еще более крипово) Насилие над маленькой во всех смыслах мышкой не про полигамию, это гораздо хуже)

Кажется, можно увидеть намёк на то, что джентльмен вашей мечты отнюдь не сторонник моногамии: сколько таких Василик у него было, и почему Краснозуб так уверенно ему кого-то рекомендует, как будто в курсе вкусов вождя...

Голубика милая, но такую в хищном мире ещё надо постараться найти, и подозреваю, что они представляют собой весьма редкий вид

Клуни (разумеется) или Моккан (свекровь там, конечно, специфическая) Да, они — полные рэд флэги, но таков дейтинг-рынок хищников в большинстве своем)

Счастье любит тишину.

Странно, что ты не рассматриваешь хорьчих - да, есть риск нарваться на особу вроде Ромски и Курды, но ведь так же может попасться и Голубика. Вариант всяко получше, ласок и горностаек.

Если всерьёз рассматривать варианты, при этом отодвинув проблему видовой принадлежности, то это будет какая-нибудь хозяйственная мышь или белка из Рэдволла или хотя бы окрестностей (да, конкретных каноничных персонажей я не рассматриваю). Плюсы: такие умеют создавать уют в жилище, умеют готовить, у детёнышей будут хорошие друзья, которые научат хорошему (ну, скорее всего). Словом, шикарная кухня и детский сад под боком. Минусы: возможно погружение в скуку размеренного обывательского существования. Впрочем, можно заняться исследованиями местности или историческими изысканиями. Но... Работа! Рано или поздно Рэдволл заставит готовить очередной пир, собирать орехи или яблоки, мыть посуду до полуночи или до утра. Потому что ну нельзя же отказать доброму аббатству в помощи, правда? Хотя в книгах нам и не слишком часто об этом говорилось. А возможно, на аббатство нападут, и придётся брать оружие в лапы и сражаться под началом какого-нибудь храброго зайца. Но если взять другую сторону и представить, что мы женились на какой-нибудь храброй ласке или горностайке... Плюсы: скучно не будет. Будешь бродить с племенем по окрестностям и грабить мирнюков. Жена будет рассказывать не рецепты пирогов, а истории про кровь, мрак и страх, на которых она выросла. Или как она в одиночку прирезала трёх зайцев. Минусы: ты довольно скоро умрёшь. Эта хищная стерва будет постоянно подбивать тебя доказывать свою крутость (дорогой, ты хищник или вообще что). Вспоминаем участь супруга Антигры из "Талисмана", там в самом начале. А если поймёт, что ты слабак, сама прирежет, задушит или отравит. Детёныши будут злобными хулиганами и вырастут в своре, где все хищные качества будут считаться самыми основными достоинствами. Возможно, они тебя и прирежут чуть погодя. В общем, выбор кажется достаточно очевидным.

Ни на ком. Рэдволл меня заинтересовал далеко не романтикой.

К тому времени уже стемнело, первый в дозоре был Кремнешкур. Крысюк забрался на валун, пусть и не с первой попытки. Он изредка поглядывал на ночное небо и вслушивался в ночь, поначалу было слышно только шум ветра в кронах деревьев, однако вскоре до Кремнешкура долетели неясные шорохи и даже, как показалось, звук, с которым клинок вынимают из ножен. Крысюк, конечно, понимал, что, скорее всего, это лишь игра его воображения, и тогда вгляделся в ночь. Тени шастали среди деревьев и кустарников менее чем в сотне шагов от лагеря, казалось, будто окружая его. Кренешкур осторожно слез с валуна и разбудил Керана и Сивела.Лис протёр глаза и зевнул. Крысюк сказал «там вокруг лагеря кто-то шастает, я думаю, нам надо уносить отсюда ноги и поскорее». «Поздно уже улизнуть, вряд ли получится, придётся пробиваться с боем, ты хоть примерно видел, сколько их?» сказал Керан. «Не знаю я но как мне кажется их там немало ну не меньше дюжины точно» ответил Кремнешкур. Их разговор прервал шорох, справа от них возник силуэт в плаще с капюшоном, на миг блеснуло лезвие ножа. Никто из отряда не успел ничего предпринять. В следующий миг правое бедро лиса обожгла боль. Головорез, метнувший нож, поспешно растворился в зарослях. Заяц и крысюк обнажили клинки. Керан посмотрел на своё бедро. Нож прошёл по касательной, оставив неглубокую рану поперёк бёдра. Лис взял снег в ладонь и прижал к ране. Керемнешкур подошёл к Керану и спросил: «Ты как пушистый, сильно задел?» «Не сильно, надо побыстрее перевязать рану и уходить», — ответил лис, выбросив кусок снега, который прижимал к ране. Сивел помог Керану сесть, а затем достал из сумки ткань и банку с мазью, он открыл её, а затем нанёс на рану немного мази. А после осторожно перевязал рану, затем убрал баночку и оставшуюся ткань в сумку. Заяц показал лису нож, который в него метнули, он подобрал его почти сразу. Это был короткий нож без гарды с лезвием в форме листа, рукоять его была обмотана змеиной кожей.

Бешеный Лис-Моккан!