Кубок на Двоих

[Greedy]

История о двух хищниках, величественных и безжалостных в своей силе. Судьба уготовила им одиночество на вершине могущества, но они были из тех, кто презирает саму судьбу.

Ни клятв. Ни нежности. Ни обещаний.

Лишь один кубок сладкого триумфа, горького яда и темной страсти для двух равных чудовищ.

[Greedy]

Глава 1. Неутоленный голод

Сварт Шестикоготь полулежал на широком ложе, неторопливо перекатывая на языке терпкое, отдающее хвоей и железом вино. Власть на вкус оказалась именно такой — опьяняющей и обжигающе холодной. Крупный, жилистый хорек чуть растянул губы в самодовольной ухмылке, обнажая зубы пугающей, кровавой красноты. Агрессивные боевые полосы пурпурной и зеленой красок на его жесткой морде лишь подчеркивали это свирепое выражение. Он прикрыл глаза, позволяя себе наконец-то раствориться в моменте. Смаковать свой триумф оказалось куда приятнее любого хмеля.

Его левая передняя лапа — та самая, увенчанная знаменитым шестым когтем — властно покоилась на колене. Она была закована в тяжелую латную перчатку, стянутую прочной медной сеткой кольчуги. Это было не просто средство защиты, а поистине грозное, утяжеленное металлом оружие, способное одним взмахом проломить череп. Сейчас, однако, этот смертоносный кулак расслабленно отбивал ленивый ритм по трофейному шелку.

Его восхождение прошло почти безупречно. Когда-то он уже ходил под знаменами Криволапа, но увел свой отряд, не желая быть шестеркой при стареющем вожде. И вот, он вернулся. Якобы с миром. Старый, грузный Криволап был слишком жаден до роскошных даров и слишком уверен в себе, чтобы почуять подвох. Сварт сдобрил своё возвращение дарами. Шестикоготь сам отведал подаренное вино, щедро запрокидывая бурдюк, но Криволапу и его личному телохранителю он налил вино в безвозмездно отданный кубок, ободки и стенки которого были смазаны бесцветным ядом. Коварный ход. Пришлось, правда, выпустить кишки одному слишком уж верному капитану, захотевшему разобраться и выхватившему меч. Остальные, лишившись лидера, предпочли склонить головы. 

И вот теперь Сварт — неоспоримый вождь. Всего час назад последний из десятников орды отбил перед ним земной поклон, хрипло прорычал клятву верности, прижав лезвие меча ко лбу, и убрался прочь. Завоеватель остался наедине со своим новым, безраздельным владением. Он даже не снял свой потемневший нагрудник, лишь отстегнул тяжелые стальные наплечники, бросив их на ворсистый ковер, и с наслаждением вытянул гудящие лапы. 

Шорох у входа разорвал бархатную тишину. Полог шатра дернулся, и внутрь скользнула приживалка. Это была тощая, суетливая горностаиха с проплешинами на поседевшей шкуре, увенчанная вульгарными медными побрякушками, которые жалко звякали при каждом ее шаге. Долгие годы она кормилась объедками с чужого стола и теперь спешила выслужиться перед новым, более опасным хозяином. 

— Еще один твой трофей, о великий повелитель, — пролебезила горностаиха, сгибаясь в угодливом поклоне и грубо выталкивая из-за своей спины молодое, дрожащее существо. Она пихнула свою жертву вперед, прямо к перепачканным кровью и землей сапогам Сварта. — Законная добыча. Родная дочь Криволапа, Голубика. Возьми её, господин. Она чиста, как первый снег, и прекрасна, словно нежный цветок. Покрой же дочь мертвого вождя, это твоё право. Это укрепит твою власть навеки!

Голубика пошатнулась, едва удержав равновесие. В дрожащих лапках она сжимала небольшой кубок со светлым, почти прозрачным вином. Традиционное подношение покорности. Она была наряжена с кричащей, болезненной роскошью: тончайшие трофейные шелка, тяжелые золотые цепи, безжалостно оттягивающие хрупкую шею, браслеты, холодно звенящие на тонких запястьях. Красива? Безусловно. Кроткая, юная, с мягкой, отливающей светом шерсткой.

Сварт равнодушно мазнул взглядом по предложенной чаше и даже не шевельнулся, чтобы ее принять. Это водянистое пойло казалось такой же издевкой, как и сама девчонка. Он чувствовал лишь подступающую к горлу глухую, брезгливую тошноту. 

Он смотрел в её глаза. Огромные, заплаканные, с болезненно припухшими красными веками. В них не было ни ненависти за убитого отца, ни страха за свою жизнь, ни даже отчаяния. Только бездонная, мертвая покорность. От нее несло кислым, липким потом животного ужаса, который не могло перебить даже густое розовое масло. Холодная, влажная шкурка, ссутуленные плечи, вжатая в плечи голова — каждая пядь ее тела кричала о том, что она идеальная жертва. 

Голубика мелко, непрерывно дрожала. Вдруг, словно вспомнив заученный урок, она подняла восковые, неестественно негнущиеся лапы и механическим, кукольным жестом потянулась к застежке своего шелкового плаща. Ни грации, ни жизни. Просто безвольный кусок плоти. Марионетка с запутавшимися нитками.  

Сварт раздраженно дернул уголком рта, обнажая красноватые клыки. Он привык брать то, что сопротивляется, ломать чужую волю или встречать равную сталь. А то, что сейчас дрожало перед ним, даже не нужно было ломать. Оно уже родилось сломанным. Да, Шестикоготь без колебаний перерезал бы глотку слепому детенышу, если бы это принесло выгоду, но делить ложе с этой ничтожной вещью? Его черная, раздувшаяся от триумфа гордыня требовала большего. Он считал себя достойным истинной ровни, а не забитой куклы. Эта хваленая «чистота» и мягкость вызывали у него лишь глухое отвращение.

— Хватит, — голос Сварта прозвучал негромко, но горностаиха мгновенно заткнулась, а Голубика замерла. 

Шестикоготь тяжело поднялся на лапы, брезгливо перешагивая через брошенную кем-то на ковер расшитую подушку. 

— Она останется, — холодно бросил он. — Моя законная жена. Мой трофей. Моё.

Горностаиха просияла, решив, что ее товар всё же пришелся по вкусу. Она суетливо хихикнула и принялась лихорадочно приглаживать растрепанную шерстку Голубики, поправляя съехавшие шелка и золотые цепи, чтобы ее «дар» предстал перед господином во всей красе.

Но Сварт даже не взглянул в их сторону. Оставив новоиспеченную жену стоять посреди шатра, он откинул тяжелый полог и, не проронив больше ни слова, резко шагнул прочь в ночную темноту.

***

Ночная прохлада приятно остудила разгоряченную морду. Он щелкнул пальцами, и из теней бесшумно вынырнули пятеро — те самые покрытые шрамами головорезы, что когда-то первыми ушли с ним от Криволапа. Они не задавали вопросов, просто сомкнули строй за его спиной, привычно положив лапы на затертые рукояти клинков.

Сварт пошел по лагерю, чеканя шаг. 

Орда праздновала с первобытной, необузданной яростью. По большому счету, этому сброду было плевать, кто именно сидит на возвышении и зовется вождем. Главное, что Шестикоготь дал им отличный повод для праздника и оказался достаточно щедр и умен, чтобы выкатить бочонки из старых, нетронутых запасов покойного Криволапа. Над стоянкой стоял гулкий рев сотен глоток, оглушительный треск пожирающих сухостой костров и стук оловянных кружек да тяжелых деревянных черпаков. Те, кто оказался проворнее, уже вовсю хлестали густое, сладкое сливовое вино, утирая липкие морды рукавами и горланя песни. Разявам и молодняку достался эль, но он лился рекой, щедро окропляя истоптанную землю. 

Завидев высокую, закованную в сталь фигуру нового вождя, пьяные наемники вскакивали, с грохотом роняя скамьи. 

— Криволап издох! Да здравствует Сварт! — надрывались они, потрясая кружками. — Слава Шестикогтю!

Они торопливо срывали с голов замызганные шапки и низко кланялись, едва не падая мордами в грязь. Сварт принимал это поклонение как должное, скользя ледяным, равнодушным взглядом поверх их голов. 

Он шел сквозь этот хаос, расчетливо оценивая свое новое имущество. Воспоминание о забитой, трясущейся Голубике оставило неприятный, саднящий осадок, и теперь, глядя на бурлящий лагерь, Сварт невольно присматривался к остальным самкам орды. Искал хоть что-то, за что мог бы зацепиться взгляд.

Возле одной из дымных жаровен пьяный наемник-хорек неловко качнулся, опалив край своего плаща. Он грязно выругался, сорвал задымившуюся ткань и швырнул ее прямо в лицо своей сгорбленной, забитой жене, неспешно мешавшей похлёбку у костра. «Зашей, живо!» — рявкнул он, отвесив ей тяжелую оплеуху. Та лишь глухо пискнула и, утирая разбитую губу, покорно опустилась на колени, принимаясь за работу и глотая едкий дым. Обычный придаток к чужому мечу. Та же Голубика, только в грязных лохмотьях. Жалкое, безвольное зрелище.

Чуть дальше, проходя мимо самого большого костра, Сварт увидел здоровенную, покрытую шрамами хорьчиху. Ее выжженная на солнце шерсть стояла торчком, а на мощной шее болталось ожерелье из вражеских зубов. Она боролась на лапах с дюжим крысом. С хриплым, лающим хохотом хорьчиха с силой впечатала его лапу в чурбан, да так, что хрустнули кости. Крыс сдавленно взвыл, а она лишь хищно оскалилась, стряхивая его со скамьи мощным пинком и загребая к себе выигранные медяки. Сильная, безусловно полезная в бою, но грубая, воняющая потом и дешевым пойлом, напрочь лишенная всякой тайны. Уж лучше делить ложе с собственным мечом.

А у телег с провиантом стайка пестро размалеванных обозных девок звонко хохотала, вися на шеях подвыпивших десятников. Пустые, продажные куски плоти в звенящих латунных браслетах. Сварт лишь скользнул по ним равнодушным взглядом и тут же забыл — они не стоили даже мысли в его голове.

Ни одна из них не могла утолить тот темный голод, что грыз душу Шестикогтя. 

Они миновали шумный, провонявший перегаром и жареным мясом центр лагеря и вышли на самую окраину. Здесь тьма становилась гуще, а звуки пьяного разгула стихали, словно вязли в невидимой трясине. 

Шаги пятерых телохранителей, до этого уверенно ступавших за спиной вождя, вдруг сбились. Прожженные бандиты, не раздумывая нырявшие в самую кровавую сечу по одному лишь его рыку, сейчас начали неловко спотыкаться и жаться друг к другу. Один из них сглотнул так громко, что Сварт это услышал. Другой судорожно сжал в кулаке железный амулет на груди, беззвучно шевеля губами в защитном заговоре. Третий нервно перекладывал лапу то на рукоять широкого меча, то на короткий поясной нож, словно инстинктивно ища спасения, хотя прекрасно понимал — против того, что ждало впереди, любая сталь совершенно бесполезна.

Впереди, под длинными ветвями мёртвой ивы, сливаясь с ночными тенями, стоял небольшой шатер, сшитый из лоскутов темной, почти черной ткани. Возле него не горел приветливый костер. Лишь из-под тяжелой полы тянуло тонким, тревожным запахом сушеной полыни и чем-то едким, пробирающим до костей. 

Сварт остановился. Губы его дрогнули, складываясь в подобие кривой ухмылки. Гвардия позади замерла, с заметным облегчением не делая больше ни шагу к черному шатру. Хорошо. Пусть боятся ведьмы до дрожи в поджилках, до образов, от которых не сомкнёшь глаз даже самой глубокой ночью. Этот суеверный, липкий ужас, заставлявший цепенеть даже лучших клинков орды — тоже часть его власти.

Да... В его орде среди самок имелся еще один сорт. 

***

Аромат внутри был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать клинком. Сладкая тягучесть дурмана смешивалась с резкой горечью полыни, едким дымом жженой кости и колючими нотами восточных пряностей. Но сквозь эту удушливую завесу пробивался еще один запах. Густой, незнакомый дух самой лисицы. Он таился в полумраке, ускользал от понимания, дразнил своей инородностью и притягивал, словно неразгаданная, манящая тайна.

Темнуха сидела у жаровни на коленях. Ее изящная фигура напоминала неподвижную статую, вырезанную из гладкого черного дерева. Прикрытые глаза и ровное дыхание выдавали абсолютный, глубокий покой, а белые татуировки на морде слабо мерцали в отсветах углей. Она словно застыла на грани сна и бодрствования, но едва тень хорька упала на ковер, плавно подняла веки без единого вздрагивания.

— Что изволит мой господин? — ее голос, низкий и вибрирующий, пролился в тишину густым, успокаивающим медом.

Сварт лишь глухо рыкнул, раздраженно борясь с тугими ремнями тяжелой латной перчатки. Левая шестипалая лапа была изуродована не так давно. Тот проклятый барсук-раб, устроивший кровавый бунт при побеге, переломал ему кости, прежде чем скрыться. Раны стянулись бугристыми рубцами, но широкая ладонь так и осталась непослушной, глухой к прикосновениям, что до сих пор приводило военачальника в глухое бешенство. Этот ноющий недуг стал удобным предлогом, чтобы прийти сюда сейчас. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, Шестикоготь не понимал наверняка, что именно пригнало его в этот темный шатер в ночь великого триумфа.

Тяжелый, глухой удар отброшенного железа о ковер разрушил хрупкую тишину.

— Сделай что-нибудь с этим, ведьма, — приказал он, наконец сорвав кольчужную рукавицу. Сварт молча опустился на одно колено, вытянул вперед обнаженную лапу и отвернул морду, уставившись в тлеющие угли жаровни. 

Темнуха плавно подалась вперед. Ее длинные, прохладные пальцы с почти невесомой осторожностью легли на изуродованное запястье, мягко ощупывая застывшие узлы старых травм. Затем лисица зачерпнула из небольшой глиняной плошки пахучую мазь и медленными, круговыми движениями начала втирать ее в огрубевшую кожу хорька. Под выверенным нажимом ее сильных пальцев мертвое онемение неохотно отступало, сменяясь спасительным, покалывающим теплом.

И все же по мере того, как лапа возвращала привычное осязание, по телу Сварта разливалось предательское расслабление. Он поймал себя на том, что его дыхание невольно подстраивается под размеренный ритм движений лисицы. Слишком комфортно.  Загривок инстинктивно напрягся — словно он вышел без брони супротив угрозы, которую еще не до конца понимал. Вернуть контроль. Хорек резко ощетинился.

— Скажи мне, — хрипло бросил Сварт, подавшись вперед и вглядываясь в ее невозмутимое лицо. — Почему ты надоумила меня на это?

Темнуха не прекратила втирать мазь, ее длинные пальцы скользили по огрубевшим шрамам с выверенным нажимом.

— О чем вы, мой господин? — мягко отозвалась она, не поднимая глаз.

— Не играй со мной, ведьма, — рыкнул Шестикоготь, его голос лязгнул скрытой угрозой. — Старик просто захрипел и сдох. Ни звона стали, ни крови. Твоя отрава — это оружие трусов. Слишком чисто. Слишком легко.

Лисица на мгновение замерла. Затем она медленно подняла голову, встретившись с его тяжелым взглядом. В ее янтарных глазах не было ни страха, ни оправдания.

— Трусы носят кольчуги и прячутся за тяжелыми дубовыми щитами. Трусы сжимают тяжелые секиры, надеясь, что толщина стали спасет их от чужого клинка, — произнесла она ровно, словно читая заклинание. — Само по себе оружие не делает зверя трусом. Яд не выигрывает войны, Сварт. Он лишь открывает ворота. А вошел в них завоеватель.

Эти слова ударили его под дых. Он резко напрягся, выдернув исцеленную лапу из ее хватки. Внутри все кипело. Густой, саднящий узел его солдатской, ущемленной тихим убийством гордости вдруг начал распускаться. Она не забрала его победу, она назвала его истинным именем. Но именно это внезапное, пугающе точное понимание с ее стороны заставило Сварта напрячься еще сильнее. Лисица видела его насквозь. Видела его потребность в признании и играла на ней, словно на своём маленьком шаманском бубне, оставляя такой же тревожный звон в душе.

— Допустим, — процедил он, тяжело поднимаясь с колена и нависая над ней. — Но зачем это тебе? Ты слишком хитра, чтобы просто служить. Чего ты хочешь? Золота? Рабов? Власти над этим сбродом? 

Лисица молчала, не поднимая взгляд. Сварт хищно прижал уши к голове, оскалился.

— Стала бы такая, как ты, марать лапы, чтобы лишь остаться в тени моей власти?! Что, скажешь ты просто инструмент? Мое оружие, такое же, как этот нож?! — он с силой хлопнул ладонью по рукояти на поясе. 

Темнуха не дрогнула. Она лишь проследила взглядом за его когтями, сомкнувшимися на потертой коже рукояти. Медленно, плавно она потянулась вперед.

— Оружие, — эхом отозвалась лисица, и на ее губах скользнула едва уловимая полуулыбка. — Идеальная сталь. Но скажи мне, Шестикоготь... Разве лучший воин заткнёт за пояс ржавую кочергу? И разве клинок из лучшей, вороненой стали нужен салаге, чьи лапы дрожат от страха порезаться? Оружие и мастер стоят друг друга.

Сварт тяжело дышал. Её слова ударили в самую суть его воинского естества, но он упрямо стиснул зубы.

— Но ты не кусок железа, — глухо возразил он. — Ты живая. У тебя есть своя воля.

Она подалась еще ближе. Дурманящий аромат лисицы окутал его с головой, заставляя ноздри хищно раздуться.

— Мы оба знаем, кто мы, Сварт Шестикоготь, — произнесла она с пугающей, обнаженной откровенностью. — Я не сказочная дева, ждущая спасителя, и уж тем более не та дрожащая мышь, что бросили к твоим сапогам сегодня. Мелкие вожди боятся тени, Сварт. Они прячут свой страх за злобой и тупой сталью. Я открыла ворота тому единственному, кто не отводит взгляд, заглядывая в бездну... и чей ум достаточно остер, чтобы не порезаться о мой.

Шерсть на загривке Сварта, до этого стоявшая жесткой щеткой, медленно опустилась. Густое, клокочущее рычание в его груди стихло. Он неотрывно смотрел в янтарные глаза лисицы, в которых слабо отражались багровые угли жаровни.

— Я знаю, что тебя терзает, Шестикоготь, — ее голос стал еще тише, почти перейдя на шепот, но каждое слово было твердо, словно обсидиан. — В твоем мире всегда так. Есть тот, кто вонзает клинок, и тот, кто захлебывается кровью. Тот, кто восходит и правит, и тот, кто низвергается и целует сапоги. Ты смотришь на меня и ищешь подвох. Спрашиваешь себя: кто же из нас должен править, а кто — пасть ниц? 

Она плавно поднесла его тяжелую, мозолистую шестипалую лапу к своей груди. Вновь обретённое осязание нащупало под густой темной шерстью ровный и мощный стук сердца. Ни единого предательского трепета, ни малейшей дрожи дичи перед хищником. Только глухой, спокойный ритм зверя, который точно знает свою силу и не боится обнажить горло.

— Ответ прост, Сварт, — прошептала она, глядя в его красноватые глаза. — Никто.

Сварт шумно втянул носом душный, пропитанный дымом полыни и терпким лисьим запахом воздух. Его правая лапа, до этого инстинктивно сжатая в кулак так сильно, что побелели костяшки, медленно расслабилась, опускаясь вдоль тела. Напряжение, сковывавшее плечи стальным панцирем, неохотно отступило.

Темнуха грациозно высвободила лапу и налила из оплетенной лозой бутыли вино в тяжелый серебряный кубок. Черничное, густое, оно переливалось во тьме, словно впитывая в себя весь скромный свет от жаровни, почти не давая блеска. Лисица плавно протянула чашу Сварту.

Он медленно потянулся навстречу. Изуродованная ладонь почти коснулась ее изящных пальцев, сжимающих металл. Он кожей ощутил исходящий от них холод и мягкий бархат шерстки. В темной глади вина, у самых краев кубка, дрогнули два отражения. 

Но в самый последний момент, когда их дыхание уже почти смешалось над чашей, невидимая струна внутри Сварта натянулась до звона. Испив из лап этой ведьмы, разделив этот глоток, он навсегда переступит черту, за которой больше не будет пути назад. Властный инстинкт одиночки взбунтовался, отказываясь сдаваться так быстро. Он замер на волосок от ее ладони. Глаза сузились до двух настороженных щелей. 

Он резко одернул лапу и отступил на шаг. Тяжелый сапог глухо ударил по ковру.

— Не сегодня, ведьма, — бросил он. Наклонившись, он подхватил с пола стальную перчатку и с сухим хрустом затянул кожаные ремни на запястье. Движения были скупыми, резкими, без единой лишней заминки.

Темнуха не шелохнулась, чтобы его удержать. Ее пальцы даже не дрогнули, когда она беззвучно опустила кубок на резной столик. Лисица грациозно опустилась обратно на подушки, склонив голову в мягком, почтительном кивке, но в янтарных глазах не отразилось ни тени покорности. 

— Как пожелает мой господин, — ее голос обволакивал, словно теплый шелк. Она проводила его немигающим взглядом. — Твою лапу еще можно спасти, Шестикоготь. Приходи завтра.

Сварт молча откинул тяжелый полог. Ледяной ветер ночи ударил в морду, выдувая из легких дурман шатра, но левая ладонь, скрытая под холодной сталью перчатки, горела ноющим, пульсирующим теплом.

Он бросил взгляд назад, встречаясь со спокойными янтарными очами. Сварт знал. И Темнуха знала.

Он вернётся.

[ОКО 75]

Так, так... похоже у нас новая АУ намечается.)) Это хорошо, это уважаемо.))

На повестке дня у нас "Изгнанник", в главных ролях Сварт и Темнуха. Первая глава прям сочная получилась, Шестикоготь - 100% каноничное попадание в образ. Смерть Криволапа, Голубика в качестве трофея, больная лапа, жажда мести Блику - все каноничные элементы на своих местах, а альтернативный сюжет можно развить в любом направлении. Да и отношения Сварта с Темнухой хорошо прописаны. Только вот я не помню - в оригинальной книге лиса-провидица была молодой или старой? Или Джейкс не акцентировал на этом внимание?

Ну и собственно за проделанный труд + в карму и... я в ожидании продолжения.)) 

Вдохновения и успехов на Творческом Пути.))