Кубок на Двоих

**Greedy** · 26 апреля

История о двух хищниках, величественных и безжалостных в своей силе. Судьба уготовила им одиночество на вершине могущества, но они были из тех, кто презирает саму судьбу.

Ни клятв. Ни нежности. Ни обещаний.

Лишь один кубок сладкого триумфа, горького яда и темной страсти для двух равных чудовищ.

**Greedy** · 26 апреля

Глава 1. Неутоленный голод

Сварт Шестикоготь полулежал на широком ложе, неторопливо перекатывая на языке терпкое, отдающее хвоей и железом вино. Власть на вкус оказалась именно такой — опьяняющей и обжигающе холодной. Крупный, жилистый хорек чуть растянул губы в самодовольной ухмылке, обнажая зубы пугающей, кровавой красноты. Агрессивные боевые полосы пурпурной и зеленой красок на его жесткой морде лишь подчеркивали это свирепое выражение. Он прикрыл глаза, позволяя себе наконец-то раствориться в моменте. Смаковать свой триумф оказалось куда приятнее любого хмеля.

Его левая передняя лапа — та самая, увенчанная знаменитым шестым когтем — властно покоилась на колене. Она была закована в тяжелую латную перчатку, стянутую прочной медной сеткой кольчуги. Это было не просто средство защиты, а поистине грозное, утяжеленное металлом оружие, способное одним взмахом проломить череп. Сейчас, однако, этот смертоносный кулак расслабленно отбивал ленивый ритм по трофейному шелку.

Его восхождение прошло почти безупречно. Когда-то он уже ходил под знаменами Криволапа, но увел свой отряд, не желая быть шестеркой при стареющем вожде. И вот, он вернулся. Якобы с миром. Старый, грузный Криволап был слишком жаден до роскошных даров и слишком уверен в себе, чтобы почуять подвох. Шестикоготь сам отведал подаренное вино, щедро запрокидывая бурдюк. Криволапу и его личному телохранителю он налил вино в безвозмездно отданный кубок, ободки и стенки которого были смазаны бесцветным ядом. Коварный ход. Пришлось, правда, выпустить кишки одному слишком уж верному капитану, захотевшему разобраться и выхватившему меч. Остальные, лишившись лидера, предпочли склонить головы.

И вот теперь Сварт — неоспоримый вождь. Всего час назад последний из десятников орды отбил перед ним земной поклон, хрипло прорычал клятву верности, прижав лезвие меча ко лбу, и убрался прочь. Завоеватель остался наедине со своим новым, безраздельным владением. Он даже не снял свой потемневший нагрудник, лишь отстегнул тяжелые стальные наплечники, бросив их на ворсистый ковер, и с наслаждением вытянул гудящие лапы.

Шорох у входа разорвал бархатную тишину. Полог шатра дернулся, и внутрь скользнула приживалка. Это была тощая, суетливая горностаиха с проплешинами на поседевшей шкуре, увенчанная вульгарными медными побрякушками, которые жалко звякали при каждом ее шаге. Долгие годы она кормилась объедками с чужого стола и теперь спешила выслужиться перед новым, более опасным хозяином.

— Еще один твой трофей, о великий повелитель, — пролебезила горностаиха, сгибаясь в угодливом поклоне и грубо выталкивая из-за своей спины молодое, дрожащее существо. Она пихнула свою жертву вперед, прямо к перепачканным кровью и землей сапогам Сварта. — Законная добыча. Родная дочь Криволапа, Голубика. Возьми её, господин. Она чиста, как первый снег, и прекрасна, словно нежный цветок. Покрой же дочь мертвого вождя, это твоё право. Это укрепит твою власть навеки!

Голубика пошатнулась, едва удержав равновесие. В дрожащих лапках она сжимала небольшой кубок со светлым, почти прозрачным вином. Традиционное подношение покорности. Она была наряжена с кричащей, болезненной роскошью: тончайшие трофейные шелка, тяжелые золотые цепи, безжалостно оттягивающие хрупкую шею, браслеты, холодно звенящие на тонких запястьях. Красива? Безусловно. Кроткая, юная, с мягкой, отливающей светом шерсткой.

Сварт равнодушно мазнул взглядом по предложенной чаше и даже не шевельнулся, чтобы ее принять. Это водянистое пойло казалось такой же издевкой, как и сама девчонка. Он чувствовал лишь подступающую к горлу глухую, брезгливую тошноту.

Он смотрел в её глаза. Огромные, заплаканные, с болезненно припухшими красными веками. В них не было ни ненависти за убитого отца, ни страха за свою жизнь, ни даже отчаяния. Только бездонная, мертвая покорность. От нее несло кислым, липким потом животного ужаса, который не могло перебить даже густое розовое масло. Холодная, влажная шкурка, ссутуленные плечи, вжатая в плечи голова — каждая пядь ее тела кричала о том, что она идеальная жертва.

Голубика мелко, непрерывно дрожала. Вдруг, словно вспомнив заученный урок, она подняла восковые, неестественно негнущиеся лапы и покорным, обреченным жестом потянулась к застежке своего шелкового плаща. Ни грации, ни жизни. Просто безвольный кусок плоти. Пойманная в силки птица, переставшая биться.

Сварт раздраженно дернул уголком рта, обнажая красноватые клыки. Он привык брать то, что сопротивляется, ломать чужую волю или встречать равную сталь. А то, что сейчас дрожало перед ним, даже не нужно было ломать. Оно уже родилось сломанным. Да, Шестикоготь без колебаний перерезал бы глотку слепому детенышу, если бы это принесло выгоду, но делить ложе с этой ничтожной вещью? Его черная, раздувшаяся от триумфа гордыня требовала большего. Он считал себя достойным истинной ровни, а не дрожащей дичи. Эта хваленая «чистота» и мягкость вызывали у него лишь глухое отвращение.

— Хватит, — голос Сварта прозвучал негромко, но горностаиха мгновенно заткнулась, а Голубика замерла.

Шестикоготь тяжело поднялся на лапы, брезгливо перешагивая через брошенную кем-то на ковер расшитую подушку.

— Она останется, — холодно бросил он. — Моя законная жена. Мой трофей. Моё.

Горностаиха просияла, решив, что ее товар всё же пришелся по вкусу. Она суетливо хихикнула и принялась лихорадочно приглаживать растрепанную шерстку Голубики, поправляя съехавшие шелка и золотые цепи, чтобы ее «дар» предстал перед господином во всей красе.

Но Сварт даже не взглянул в их сторону. Оставив новоиспеченную жену стоять посреди шатра, он откинул тяжелый полог и, не проронив больше ни слова, резко шагнул прочь в ночную темноту.

***

Ночная прохлада приятно остудила разгоряченную морду. Он щелкнул пальцами, и из теней бесшумно вынырнули пятеро — те самые покрытые шрамами головорезы, что когда-то первыми ушли с ним от Криволапа. Они не задавали вопросов, просто сомкнули строй за его спиной, привычно положив лапы на затертые рукояти клинков.

Сварт пошел по лагерю, чеканя шаг.

Орда праздновала с первобытной, необузданной яростью. По большому счету, этому сброду было плевать, кто именно сидит на возвышении и зовется вождем. Главное, что Шестикоготь дал им отличный повод для праздника и оказался достаточно щедр и умен, чтобы выкатить бочонки из старых, нетронутых запасов покойного Криволапа. Над стоянкой стоял гулкий рев сотен глоток, оглушительный треск пожирающих сухостой костров и стук оловянных кружек да тяжелых деревянных черпаков. Те, кто оказался проворнее, уже вовсю хлестали густое, сладкое сливовое вино, утирая липкие морды рукавами и горланя песни. Разявам и молодняку достался эль, но он лился рекой, щедро окропляя истоптанную землю.

Завидев высокую, закованную в сталь фигуру нового вождя, пьяные наемники вскакивали, с грохотом роняя скамьи.

— Криволап издох! Да здравствует Сварт! — надрывались они, потрясая кружками. — Слава Шестикогтю!

Они торопливо срывали с голов замызганные шапки и низко кланялись, едва не падая мордами в грязь. Сварт принимал это поклонение как должное, скользя ледяным, равнодушным взглядом поверх их голов.

Он шел сквозь этот хаос, расчетливо оценивая свое новое имущество. Воспоминание о забитой, трясущейся Голубике оставило неприятный, саднящий осадок, и теперь, глядя на бурлящий лагерь, Сварт невольно присматривался к остальным самкам орды. Искал хоть что-то, за что мог бы зацепиться взгляд.

Возле одной из дымных жаровен пьяный наемник-хорек неловко качнулся, опалив край своего плаща. Он грязно выругался, сорвал задымившуюся ткань и швырнул ее прямо в лицо своей сгорбленной, забитой жене, неспешно мешавшей похлёбку у костра. «Зашей, живо!» — рявкнул он, отвесив ей тяжелую оплеуху. Та лишь глухо пискнула и, утирая разбитую губу, покорно опустилась на колени, принимаясь за работу и глотая едкий дым. Обычный придаток к чужому мечу. Та же Голубика, только в грязных лохмотьях. Жалкое, безвольное зрелище.

Чуть дальше, проходя мимо самого большого костра, Сварт увидел здоровенную, покрытую шрамами хорьчиху. Ее выжженная на солнце шерсть стояла торчком, а на мощной шее болталось ожерелье из вражеских зубов. Она боролась на лапах с дюжим крысом. С хриплым, лающим хохотом хорьчиха с силой впечатала его лапу в чурбан, да так, что хрустнули кости. Крыс сдавленно взвыл, а она лишь хищно оскалилась, стряхивая его со скамьи мощным пинком и загребая к себе выигранные медяки. Сильная, безусловно полезная в бою, но грубая, воняющая потом и дешевым пойлом, напрочь лишенная всякой тайны. Уж лучше делить ложе с собственным мечом.

А у телег с провиантом стайка пестро размалеванных обозных девок звонко хохотала, вися на шеях подвыпивших десятников. Пустые, продажные куски плоти в звенящих латунных браслетах. Сварт лишь скользнул по ним равнодушным взглядом и тут же забыл — они не стоили даже мысли в его голове.

Ни одна из них не могла утолить тот темный голод, что грыз душу Шестикогтя.

Они миновали шумный, провонявший перегаром и жареным мясом центр лагеря и вышли на самую окраину. Здесь тьма становилась гуще, а звуки пьяного разгула стихали, словно вязли в невидимой трясине.

Шаги пятерых телохранителей, до этого уверенно ступавших за спиной вождя, вдруг сбились. Прожженные бандиты, не раздумывая нырявшие в самую кровавую сечу по одному лишь его рыку, сейчас начали неловко спотыкаться и жаться друг к другу. Один из них сглотнул так громко, что Сварт это услышал. Другой судорожно сжал в кулаке железный амулет на груди, беззвучно шевеля губами в защитном заговоре. Третий нервно перекладывал лапу то на рукоять широкого меча, то на короткий поясной нож, словно инстинктивно ища спасения, хотя прекрасно понимал — против того, что ждало впереди, любая сталь совершенно бесполезна.

Впереди, под длинными ветвями мёртвой ивы, сливаясь с ночными тенями, стоял небольшой шатер, сшитый из лоскутов темной, почти черной ткани. Возле него не горел приветливый костер. Лишь из-под тяжелой полы тянуло тонким, тревожным запахом сушеной полыни и чем-то едким, пробирающим до костей.

Сварт остановился. Губы его дрогнули, складываясь в подобие кривой ухмылки. Гвардия позади замерла, с заметным облегчением не делая больше ни шагу к черному шатру. Хорошо. Пусть боятся ведьмы до дрожи в поджилках, до образов, от которых не сомкнёшь глаз даже самой глубокой ночью. Этот суеверный, липкий ужас, заставлявший цепенеть даже лучших клинков орды — тоже часть его власти.

Да... В его орде среди самок имелся еще один сорт.

***

Аромат внутри был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать клинком. Сладкая тягучесть дурмана смешивалась с резкой горечью полыни, едким дымом жженой кости и колючими нотами восточных пряностей. Но сквозь эту удушливую завесу пробивался еще один запах. Густой, незнакомый дух самой лисицы. Он таился в полумраке, ускользал от понимания, дразнил своей инородностью и притягивал, словно неразгаданная, манящая тайна.

Темнуха сидела у жаровни на коленях. Ее изящная фигура напоминала неподвижную статую, вырезанную из гладкого черного дерева. Прикрытые глаза и ровное дыхание выдавали абсолютный, глубокий покой, а белые татуировки на морде слабо мерцали в отсветах углей. Она словно застыла на грани сна и бодрствования, но едва тень хорька упала на ковер, плавно подняла веки без единого вздрагивания.

— Что изволит мой господин? — ее голос, низкий и вибрирующий, пролился в тишину густым, успокаивающим медом.

Сварт лишь глухо рыкнул, раздраженно борясь с тугими ремнями тяжелой латной перчатки. Левая шестипалая лапа была изуродована не так давно. Тот проклятый барсук-раб, устроивший кровавый бунт при побеге, переломал ему кости, прежде чем скрыться. Раны стянулись бугристыми рубцами, но широкая ладонь так и осталась непослушной, глухой к прикосновениям, что до сих пор приводило военачальника в глухое бешенство. Этот ноющий недуг стал удобным предлогом, чтобы прийти сюда сейчас. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, Шестикоготь не понимал наверняка, что именно пригнало его в этот темный шатер в ночь великого триумфа.

Тяжелый, глухой удар отброшенного железа о ковер разрушил хрупкую тишину.

— Сделай что-нибудь с этим, ведьма, — приказал он, наконец сорвав кольчужную рукавицу. Сварт молча опустился на одно колено, вытянул вперед обнаженную лапу и отвернул морду, уставившись в тлеющие угли жаровни.

Темнуха плавно подалась вперед. Ее длинные, прохладные пальцы с почти невесомой осторожностью легли на изуродованное запястье, мягко ощупывая застывшие узлы старых травм. Затем лисица зачерпнула из небольшой глиняной плошки пахучую мазь и медленными, круговыми движениями начала втирать ее в огрубевшую кожу хорька. Под выверенным нажимом ее сильных пальцев мертвое онемение неохотно отступало, сменяясь спасительным, покалывающим теплом.

И все же по мере того, как лапа возвращала привычное осязание, по телу Сварта разливалось предательское расслабление. Он поймал себя на том, что его дыхание невольно подстраивается под размеренный ритм движений лисицы. Слишком комфортно. Загривок инстинктивно напрягся — словно он вышел без брони супротив угрозы, которую еще не до конца понимал. Вернуть контроль. Хорек резко ощетинился.

— Скажи мне, — хрипло бросил Сварт, подавшись вперед и вглядываясь в ее невозмутимое лицо. — Почему ты надоумила меня на это?

Темнуха не прекратила втирать мазь, ее длинные пальцы скользили по огрубевшим шрамам с выверенным нажимом.

— О чем вы, мой господин? — мягко отозвалась она, не поднимая глаз.

— Не играй со мной, ведьма, — рыкнул Шестикоготь, его голос лязгнул скрытой угрозой. — Старик просто захрипел и сдох. Ни звона стали, ни крови. Твоя отрава — это оружие трусов. Слишком чисто. Слишком легко.

Лисица на мгновение замерла. Затем она медленно подняла голову, встретившись с его тяжелым взглядом. В ее янтарных глазах не было ни страха, ни оправдания.

— Трусы носят кольчуги и прячутся за тяжелыми дубовыми щитами. Трусы сжимают тяжелые секиры, надеясь, что толщина стали спасет их от чужого клинка, — произнесла она ровно, словно читая заклинание. — Само по себе оружие не делает зверя трусом. Яд не выигрывает войны, Сварт. Он лишь открывает ворота. А вошел в них завоеватель.

Эти слова ударили его под дых. Он резко напрягся, выдернув исцеленную лапу из ее хватки. Внутри все кипело. Густой, саднящий узел его солдатской, ущемленной тихим убийством гордости вдруг начал распускаться. Она не забрала его победу, она назвала его истинным именем. Но именно это внезапное, пугающе точное понимание с ее стороны заставило Сварта напрячься еще сильнее. Лисица видела его насквозь. Видела его потребность в признании и играла на ней, словно на своём маленьком шаманском бубне, оставляя такой же тревожный звон в душе.

— Допустим, — процедил он, тяжело поднимаясь с колена и нависая над ней. — Но зачем это тебе? Ты слишком хитра, чтобы просто служить. Чего ты хочешь? Золота? Рабов? Власти над этим сбродом?

Лисица молчала, не поднимая взгляд. Сварт хищно прижал уши к голове, оскалился.

— Стала бы такая, как ты, марать лапы, чтобы лишь остаться в тени моей власти?! Что, скажешь ты просто инструмент? Мое оружие, такое же, как этот нож?! — он с силой хлопнул ладонью по рукояти на поясе.

Темнуха не дрогнула. Она лишь проследила взглядом за его когтями, сомкнувшимися на потертой коже рукояти. Медленно, плавно она потянулась вперед.

— Оружие, — эхом отозвалась лисица, и на ее губах скользнула едва уловимая полуулыбка. — Идеальная сталь. Но скажи мне, Шестикоготь... Разве лучший воин заткнёт за пояс ржавую кочергу? И разве клинок из лучшей, вороненой стали нужен салаге, чьи лапы дрожат от страха порезаться? Оружие и мастер стоят друг друга.

Сварт тяжело дышал. Её слова ударили в самую суть его воинского естества, но он упрямо стиснул зубы.

— Но ты не кусок железа, — глухо возразил он. — Ты живая. У тебя есть своя воля.

Она подалась еще ближе. Дурманящий аромат лисицы окутал его с головой, заставляя ноздри хищно раздуться.

— Мы оба знаем, кто мы, Сварт Шестикоготь, — произнесла она с пугающей, обнаженной откровенностью. — Я не сказочная дева, ждущая спасителя, и уж тем более не та дрожащая мышь, что бросили к твоим сапогам сегодня. Мелкие вожди боятся тени, Сварт. Они прячут свой страх за злобой и тупой сталью. Я открыла ворота тому единственному, кто не отводит взгляд, заглядывая в бездну... и чей ум достаточно остер, чтобы не порезаться о мой.

Шерсть на загривке Сварта, до этого стоявшая жесткой щеткой, медленно опустилась. Густое, клокочущее рычание в его груди стихло. Он неотрывно смотрел в янтарные глаза лисицы, в которых слабо отражались багровые угли жаровни.

— Я знаю, что тебя терзает, Шестикоготь, — ее голос стал еще тише, почти перейдя на шепот, но каждое слово было твердо, словно обсидиан. — В твоем мире всегда так. Есть тот, кто вонзает клинок, и тот, кто захлебывается кровью. Тот, кто восходит и правит, и тот, кто низвергается и целует сапоги. Ты смотришь на меня и ищешь подвох. Спрашиваешь себя: кто же из нас должен править, а кто — пасть ниц?

Она плавно поднесла его тяжелую, мозолистую шестипалую лапу к своей груди. Вновь обретённое осязание нащупало под густой темной шерстью ровный и мощный стук сердца. Ни единого предательского трепета, ни малейшей дрожи дичи перед хищником. Только глухой, спокойный ритм зверя, который точно знает свою силу и не боится обнажить горло.

— Ответ прост, Сварт, — прошептала она, глядя в его красноватые глаза. — Никто.

Сварт шумно втянул носом душный, пропитанный дымом полыни и терпким лисьим запахом воздух. Его правая лапа, до этого инстинктивно сжатая в кулак так сильно, что побелели костяшки, медленно расслабилась, опускаясь вдоль тела. Напряжение, сковывавшее плечи стальным панцирем, неохотно отступило.

Темнуха грациозно высвободила лапу и налила из оплетенной лозой бутыли вино в тяжелый серебряный кубок. Черничное, густое, оно переливалось во тьме, словно впитывая в себя весь скромный свет от жаровни, почти не давая блеска. Лисица плавно протянула чашу Сварту.

Он медленно потянулся навстречу. Изуродованная ладонь почти коснулась ее изящных пальцев, сжимающих металл. Он кожей ощутил исходящий от них холод и мягкий бархат шерстки. В темной глади вина, у самых краев кубка, дрогнули два отражения.

Но в самый последний момент, когда их дыхание уже почти смешалось над чашей, невидимая струна внутри Сварта натянулась до звона. Испив из лап этой ведьмы, разделив этот глоток, он навсегда переступит черту, за которой больше не будет пути назад. Властный инстинкт одиночки взбунтовался, отказываясь сдаваться так быстро. Он замер на волосок от ее ладони. Глаза сузились до двух настороженных щелей.

Он резко одернул лапу и отступил на шаг. Тяжелый сапог глухо ударил по ковру.

— Не сегодня, ведьма, — бросил он. Наклонившись, он подхватил с пола стальную перчатку и с сухим хрустом затянул кожаные ремни на запястье. Движения были скупыми, резкими, без единой лишней заминки.

Темнуха не шелохнулась, чтобы его удержать. Ее пальцы даже не дрогнули, когда она беззвучно опустила кубок на резной столик. Лисица грациозно опустилась обратно на подушки, склонив голову в мягком, почтительном кивке, но в янтарных глазах не отразилось ни тени покорности.

— Как пожелает мой господин, — ее голос обволакивал, словно теплый шелк. Она проводила его немигающим взглядом. — Твою лапу еще можно спасти, Шестикоготь. Приходи завтра.

Сварт молча откинул тяжелый полог. Ледяной ветер ночи ударил в морду, выдувая из легких дурман шатра, но левая ладонь, скрытая под холодной сталью перчатки, горела ноющим, пульсирующим теплом.

Он бросил взгляд назад, встречаясь со спокойными янтарными очами. Сварт знал. И Темнуха знала.

Он вернётся.

Изменено 28 апреля пользователем Greedy

**ОКО 75** · 26 апреля

Так, так... похоже у нас новая АУ намечается.)) Это хорошо, это уважаемо.))

На повестке дня у нас "Изгнанник", в главных ролях Сварт и Темнуха. Первая глава прям сочная получилась, Шестикоготь - 100% каноничное попадание в образ. Смерть Криволапа, Голубика в качестве трофея, больная лапа, жажда мести Блику - все каноничные элементы на своих местах, а альтернативный сюжет можно развить в любом направлении. Да и отношения Сварта с Темнухой хорошо прописаны. Только вот я не помню - в оригинальной книге лиса-провидица была молодой или старой? Или Джейкс не акцентировал на этом внимание?

Ну и собственно за проделанный труд + в карму и... я в ожидании продолжения.))

Вдохновения и успехов на Творческом Пути.))

27 апреля

Мощно, рельефно, грязно - не в смысле написано грязно, а показанная жизнь. подумалось, что если бы в каноне вот так отрицалы были бы показаны, читательского сочувствия им было бы меньше.

Немного царапнуло:

18 часов назад, Greedy сказал:

механическим, кукольным жестом потянулась к застежке своего шелкового плаща. Ни грации, ни жизни. Просто безвольный кусок плоти. Марионетка с запутавшимися нитками.

просто такие ассоциации, как механика, марионетки, куклы вряд ли могли родиться в сознании сурового северного варвара.

**Greedy** · 28 апреля

@ОКО 75 , @Меланхолический Кот, @Фирен, спасибо за тёплые слова.

26.04.2026 в 20:14, ОКО 75 сказал:

Только вот я не помню - в оригинальной книге лиса-провидица была молодой или старой? Или Джейкс не акцентировал на этом внимание?

В оригинале (ну, я читаю перевод) акцента нет. Я предполагаю что молодая, хотя и старше Сварта.

20 часов назад, Меланхолический Кот сказал:

подумалось, что если бы в каноне вот так отрицалы были бы показаны, читательского сочувствия им было бы меньше

Да, это определенно вариант поправить положение хищников, не придумывая лишней серости и неоднозначности. Не то что бы она плоха, сразу оговорюсь - надеюсь и этого добавить в историю, а не оставлять их просто на "хачю жрать убевать".

20 часов назад, Меланхолический Кот сказал:

такие ассоциации, как механика, марионетки, куклы вряд ли могли родиться в сознании сурового северного варвара.

Согласен, поменял быстренько.

Изменено 28 апреля пользователем Greedy

**ОКО 75** · 28 апреля

5 часов назад, Greedy сказал:

@ОКО 75 , @Меланхолический Кот, @Фирен, спасибо за тёплые слова.

В оригинале (ну, я читаю перевод) акцента нет. Я предполагаю что молодая, хотя и старше Сварта.

Согласен, это оптимальное решение. Если еще добавить что Темнуха немного крупней Сварта физически (за счет того что она лиса) то это отлично ложится на их симбиотически-соперничающую динамику, описанную в первой главе. И раз уж Темнуха не стара, то она вполне может быть по-женски привлекательна для Шестикогтя (в этом плане мой хэдканон в том, что лисицы сохраняют красоту и привлекательность на протяжении многих лет и случайному зверю трудно определить их возраст на глаз. В этом они похожи на чародеек из Ведьмака: "... Молодая, красивая, да еще и глаза. Тоже мне - приметы. Ни одна из, тех кого я знаю, а знаю я, поверь, многих, не выглядит старше двадцати пяти - тридцати, а ведь некоторые из них, слышал я, еще помнят те времена, когда бор шумел там, где теперь стоит Новиград. В конце концов, зачем существуют элексиры из мандрагоры? Да и в глаза они себе тоже этот поскрип накапывают, чтобы блестели..."(с)

Так что в таком контексте будет весьма интересно понаблюдать за отношениями хорька-предводителя и лисы-колдуньи.)) Хотя Голубику, я бы все же со счетов не сбрасывал.)) Может Сварт в ней что-то да разглядит, когда немного пообвыкнется со своим статусом предводителя.))

Изменено 28 апреля пользователем ОКО 75

**Greedy** · 28 апреля

2 часа назад, ОКО 75 сказал:

Если еще добавить что Темнуха немного крупней Сварта физически (за счет того что она лиса) то это отлично ложится на их симбиотически-соперничающую динамику

Да, это хорошая идея, тоже об этом думал.

2 часа назад, ОКО 75 сказал:

И раз уж Темнуха не стара, то она вполне может быть по-женски привлекательна для Шестикогтя

...

2 часа назад, ОКО 75 сказал:

в этом плане мой хэдканон в том, что лисицы сохраняют красоту и привлекательность на протяжении многих лет и случайному зверю трудно определить их возраст на глаз

Можно ли украсть хэдканон? Ну короче я украл вот

2 часа назад, ОКО 75 сказал:

Хотя Голубику, я бы все же со счетов не сбрасывал.)) Может Сварт в ней что-то да разглядит, когда немного пообвыкнется со своим статусом предводителя.))

В моих задумках судьба у Голубики сера и незавидна. Хотя как пойдёт...

@Покрыс, сенкс!

**Greedy** · 28 апреля

Спойлер? Музыкальная тема? Просто кайфовый вайб? Какая разница.

Пусть будет. Подходящее место, потому что... надеюсь, скоро узнаете.

**Greedy** · 29 апреля

Да, забыл предупредить: фанфик содержит довольно подробные описания нелицеприятных актов насилия, страстей, средневековой медицины и исполнения переделанных песен. ~~Добавлю ка и в шапку, пока ещё можно.~~ Нельзя.

Глава 2. Нагорская баллада

Утро после триумфа выдалось хмурым. Огромный, тяжело дышащий с похмелья лагерь нехотя снимался с насиженных мест. Праздничный угар сменился похмельной злобой: то тут, то там вспыхивали короткие, жестокие драки за недоеденную кость или место в обозе. Слышалось глухое рычание, звон выхватываемых ножей и отборная ругань, которую десятники усмиряли лишь пинками и тяжёлыми ударами плетей. Сквозь это озлобленное брожение орда, по приказу Сварта Шестикогтя, готовилась выдвинуться на юг.

Сварт стоял на небольшом каменистом холме, наблюдая, как его новая свора со скрипом впрягается в тяжёлые волокуши и телеги со скарбом покойного Криволапа. Память о прошлой ночи осыпалась, словно грязная шелуха. Он чувствовал в себе гудящую, пьянящую силу. Власть, взятая хитростью и сталью, обрела здесь свой зримый облик. Она отражалась в сотнях и сотнях тусклых, налитых кровью глаз, настороженно косящихся на холм. Она щетинилась колышущимся лесом копий и ржавых клинков, готовых по одному лишь взмаху его шестипалой лапы обрушиться на любого врага.

Его размышления прервал гомон со стороны авангарда. Группа разведчиков-крыс, радостно скалясь, волокла к возвышению вождя добычу. Это были четверо пленников — старый ёж со своей молодой спутницей-мышью и пара белок в нелепых, цветастых плащах. Они жались друг к другу, судорожно поджав хвосты, а их зубы выбивали мелкую дробь. За спинами у них болтались инструменты: у старика — потёртая пузатая лютня, у юной мыши — изящная арфа-лира, а белки сжимали длинные тростниковые флейты.

— Гляди, вождь, кого на тракте выловили! — гаркнул крыс, пинком бросая пленников на колени перед Свартом. — Певчие птички! Бежали на юг со всеми пожитками. От нас! Как посмели, а?!

Толпа головорезов вокруг холма одобрительно загоготала. Один из сотников, кривой хорёк со шрамом через всю морду, оскалил жёлтые клыки:
— Заставь их сбацать «Пляску плешивого барсука», вождь!
— Ага! — подхватил горностай-телохранитель. — Пусть старик попрыгает, а девка нам станцует!
— Не, коль уж девка, то про «Синеглазку Порта Маршанка», — осклабился здоровенный сотник-крыса с вырванной ноздрей. Он весело пихнул соседа в бок, оставив на чужой шерсти влажный бурый след от замотанного тряпкой пальца — ещё прошлым вечером они резались до первой крови за лишний черпак сливового вина, а теперь дружно скалили зубы. — И пусть хорошо кривляется, а не то мы им живо кишки на струны пустим!
Свита разразилась хриплым, лающим смехом, хищно скаля жёлтые клыки и похлопывая по рукоятям плетей.

Сварт презрительно скривился. Ему не было дела до этого писка. Он уже поднял шестипалую лапу в стальной перчатке, чтобы приказать страже выбить из менестрелей дурь и впрячь этих свежих зверей в самые тяжёлые волокуши, как вдруг, придя вместе с ароматом полыни и мирры, сознание вождя тронул голос.

Глубокий, низкий, пробирающий до самых костей, он прорезал утренний гомон так чисто, словно говорил прямо в разум Сварта.

— «Герр Мардерлиг». Прикажи играть эту нагорскую балладу, мой господин, — прошептала Темнуха.

Сварт чуть скосил глаза. Лисица, на голову превосходившая его ростом, стояла по правую лапу в тёмном балахоне, появившись словно из воздуха. Сильнейшие самцы орды попятились на шаг, звякнув ножнами и доспехами, отводя суеверные взгляды от белых тату. Никто в здравом уме не смел задерживать взор на ведьме, тем паче стоять рядом.

В её бархатном шёпоте не было ни капли праздного любопытства. Одно лишь название баллады прозвучало не как просьба, а как тонкий намёк, брошенный в ту же самую чашу, от которой он отказался минувшей ночью.

Взгляд Сварта сузился. Не отрывая глаз от лисицы, он медленно опустил лапу.

— Вы знаете балладу о Герре Мардерлиге? — ледяным тоном спросил он менестрелей.

Старый ёж судорожно сглотнул, мелко закивав.
— Г-господин... это очень старая песня...

— Играйте, — оборвал Сварт. — И ежели мне не понравится, я велю натянуть ваши шкуры на барабаны.

Пленники дрожащими лапами взялись за инструменты. Раздался первый аккорд — резкий, пронзительно отчаянный. Белка задала тревожный ритм, в который вплелись плачущие флейты. Старый менестрель ударил по струнам лютни, как по обнажённым нервам, и запел. Его голос взвился над грязным лагерем кристально чистой, печальной трелью:

Там, где ветра секут гранит, где вечно спит весна,
Шёл лорд-куница Мардерлиг, чья поступь так грозна.
Сквозь мёртвый дол, где зверя нет, где лишь скользит беда,
Где вместо слов звучит во тьме шипенье изо льда.

В мелодию ворвался хрустальный перебор арфы-лиры. Молодая мышь запрокинула голову и запела партию Змеиной Княжны. Её чистый, звонкий голос зазвучал подобно ледяному горному ручью, пробившемуся сквозь удушливую пыль и сухость северных пустошей, заставляя замолкнуть даже грубых наёмников:

Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, останься в царстве сна!
К твоим ногам покорно льнёт Змеиная Княжна.
Я брошу мир к твоим когтям, нарушив свой обет.
Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»?

Я подарю тебе леса, где стаи птиц кричат,
Где плоть пернатой дичи всласть накормит всех солдат.
Пшеничные поля взойдут для пира твоего,
И тысячи рабов падут пред властью одного.

Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, прими богатый дар!
Пусть в жилах преданных солдат горит слепой пожар.
Рабы склонят свои умы, исполнив мой завет.
Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»?

Отдам тебе пернатых слуг, охотников ночных,
Что видят землю сквозь туман, быстрее стрел любых.
Никто не спрячется в лесах от ястребиных глаз,
Ты будешь ведать всё вокруг в любой тревожный час.

Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, будь зрячим в царстве тьмы!
Отныне воинством небес повелеваем мы!
Покорной стаей за тобой пойдёт весь белый свет.
Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»?

Я замки подарю тебе, твердыни из камней,
Где стража выпила мой яд у запертых дверей.
Без боя крепости падут, падёт враждебный щит,
В чертогах каменных моих никто не навредит.

Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, испей моё вино!
Нам править миром из твердынь отныне суждено!
Моя корона, жизнь и плоть — я всё отдам в ответ.
Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»?

В моих сокровищницах спит немыслимый клинок,
Его из мёртвого светила выковал сам рок.
Любые латы он сечёт, как тонкий мягкий шёлк,
Чтоб пред тобою пал во прах любой герой и полк.

Герр Мардерлиг, герр Мардерлиг, разящий меч возьми!
Владей безжалостной войной и жалкими зверьми!
Клинок из звёзд и мой венец спасут от всяких бед.
Скажи лишь слово, господин, то будет «да» иль «нет»?

Боковым зрением Сварт уловил текучее движение. Лисица неслышно выступила из-за его спины. Когда мышь выводила последнюю строчку припева, Темнуха подняла на Шестикогтя обжигающий янтарный взгляд. Её губы беззвучно, одними лишь очертаниями повторили слова песни.

«Скажи лишь слово, господин...»

Голос старого ежа сурово оборвал трель спутницы:

Но Мардерлиг не принял дар, презрев змеиный яд:
«Коту-владыке клялся я, я не пойду назад.
Мне не нужна твоя любовь и призрачный венец,
Я лучше вечный странник здесь, чем в золоте слепец!»

Песня смолкла. Сварт медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, раздувая ноздри. Пальцы его здоровой лапы с силой стиснули рукоять меча, побелев от напряжения, а стальные когти шестипалой с глухим скрежетом царапнули по щитку. Его спина напряглась, словно перед прыжком. Сварт поднял голову и презрительно сплюнул.

— Хорошая песня, — громко, чтобы слышали все, произнёс вождь. На его губах заиграла ледяная усмешка. Он прямо встретил взгляд Темнухи. — Но герой легенды прав. Чужая магия — удел слабых. Сильному нужна только сталь.

Лисица не опустила взгляд, лишь перебирая в тонких, покрытых белой вязью пальцах амулет. Сварт небрежно взмахнул закованной в металл шестипалой лапой. Та уже не пахла лечебной мазью и совсем не болела.

— Разбейте их пиликалки, а самих — в постромки. Пусть тянут телеги.

Под хруст ломающегося дерева и жалобный писк менестрелей, чьи инструменты превратились в щепу под коваными сапогами, лагерь пришёл в движение. Орда всколыхнулась единым грязно-бурым потоком. Заскрипели несмазанные оси тяжёлых телег, захлопали на ветру пыльные плащи, забили походные барабаны. Тысячеголосое рычание слилось с лязгом железа, оглашая мёртвую пустошь.

Шестикоготь шёл в авангарде, чеканя шаг по потрескавшейся, бесплодной земле. Ветер швырял ему в морду сухую пыль, но вождь не жмурился. Его багровый плащ бился за спиной, словно рваное знамя, а тяжёлый меч мерно покачивался на бедре, отбрасывая длинную тень. Он не оглядывался на идущее следом войско. Страх перед его клинком будет гнать их вперёд лучше любых барабанов.

***

Северной степи было плевать на звериный гонор. Она выпивала силы жадными глотками, высушивая глотки едкой, серой пылью и сбивая в кровь огрубевшие лапы.

Десять дней спустя орда с тяжёлым скрипом ползла вперёд. Измождённые рабы с хриплым дыханием волокли перегруженные телеги, оставляя на камнях кровавые следы. Запах едкого пота, немытой шерсти и запёкшейся крови тяжёлым облаком висел над колонной, мешаясь с вонью гниющих ран.

Рядом с обозом брели измождённые самки, прижимая к впалым животам скулящих детёнышей. Их некогда гладкие шкуры свалялись в колтуны, а глаза запали. Молодняк, ещё недавно огрызавшийся в драках за кусок мяса, теперь уныло тащился в пыли, роняя головы и спотыкаясь о каждый камень. Матери хрипло огрызались на надсмотрщиков, когда те замахивались плетями, готовые перегрызть глотки за своих щенков, но силы покидали и их. Тех, кто падал и больше не мог подняться под ударами кнутов, просто оставляли позади, на съедение стервятникам. Для них не было и глотка воды, стоившего дороже чужой жизни.

Каждую ночь Сварт и его верные рубаки сулили сытый юг у жидких степных костерков. И с каждым пройденным лье эти слова выцветали, осыпаясь плохой краской с изрубленного щита. Сварт обещал им леса, где шум листвы не слышно за крыльями жирных голубей, амбары, ломящиеся от зерна, и покорных рабов, готовых строить для них замки. Но пока вместо сочного мяса на зубах скрипел песок, а единственной добычей были скудные коренья да редкие жухлые травы.

Никто в орде не догадывался, отчего взгляд Сварта тяжелеет и наливается дурной кровью всякий раз, когда он смотрит за южный горизонт. Когда вождь подолгу замирал на каменистых кряжах, ветер приносил ему не запах будущей добычи, а призрачный смрад немытой шерсти и сырой земли. Пальцы покалеченной левой лапы рефлекторно поджимались, фантомной болью напоминая о дне, когда тяжёлая дубина беглого раба опустилась на его когти, с хрустом дробя кость. Тот полосатый выродок-барсук, чью спину он сам не раз исполосовал кнутом, осмелился поднять оружие и уйти живым. Каждое утро, с глухим лязгом затягивая ремни на стальной перчатке, Шестикоготь молча клялся, что найдёт беглеца, даже если для этого придётся выжечь весь юг дотла. Эта невысказанная, всепоглощающая ярость питала его лучше любой похлёбки.

Орда же не ведала о буре обиды в душе вождя. За спинами его цепных псов с каждым днём все громче зрел глухой, злобный ропот. Старые рубаки Криволапа, чьи шкуры были исполосованы шрамами в десятках стычек, всё чаще спотыкались, тяжело опираясь на древки копий и сплёвывая густую, пыльную слюну. Они исподлобья косились на развевающийся впереди плащ, сбивались в кучки на коротких привалах и обменивались хмурыми взглядами, многозначительно поглаживая истёртые рукояти тесаков. Никто из них не понимал, ради чего они глотают песок.

При прошлом вожаке они не купались в роскоши, но в котлах всегда булькало жестковатое мясо, а по ночам можно было спать у костра, не боясь околеть от холода. Лагерь стоял крепко, дань с окрестных полёвок и кротов собиралась исправно, не товаром так рабами, и тащиться через гиблые пустоши не было ни малейшей нужды. Теперь же их гнали вперёд, как безмозглых жаб, обещая золотые горы, которые на деле оборачивались лишь кровавыми мозолями, павшими от истощения щенками и брошенными в грязи пожитками.

— Привал! — прохрипел сотник, и этот крик прокатился вдоль колонны.

Телеги со стуком остановились. Измученные звери, и забитая мышь-раб, и матёрая крыса, мешками валились в дорожную грязь, даже не пытаясь найти укрытие в тени редких кустиков. Самки громко причитали. Воины бросали щиты в пыль, припадая к худым бурдюкам, лакая отдающую тиной и прелой кожей воду.

Сварт стоял на каменистом возвышении, опершись на рукоять меча. Его пурпурные и зелёные полосы на морде потускнели, смешавшись с дорожной пылью и потом. Шерсть на его загривке топорщилась сама собой, а нос хищно раздувался. Воздух стал сухим и ломким, как старый пергамент. Чуйка предвещала беду.

Ветераны Криволапа не стали сбрасывать поклажу и щиты. Они сбились в плотную, щетинистую стену, их лапы намертво вросли в ремни истёртых деревянных щитов, а пальцы нервно поглаживали рукояти тесаков. Из самого центра этой напряжённой, дышащей злобой массы медленно, как поднимается из ила хищный ящер, выступил Хорг. Это был огромный, широкоплечий хорёк, чья шкура бугрилась узлами старых шрамов. На его левом плече кривилась выцветшая синяя татуировка — скалящийся череп. За его спиной, словно тёмные силуэты, бесшумно выросли ещё пятеро матёрых рубак.

Хорг сделал несколько тяжёлых шагов к возвышению. Его лапа легла на навершие палаша.

— Долго ещё мы будем жрать эту пыль, Сварт? — рявкнул он, разорвав тишину. Он бросил это имя без титулов с вызовом, сплюнув под ноги вождю. — Ты кормишь нас сказками про богатый край, но пока я вижу только стёртые лапы и впалые бока! Мы уже с три дюжины зверей оставили в пустоши! Самок оставили, щенков! При Криволапе мы сидели в тепле и жрали мясо! Куда ты нас тащишь, шесть пальцев?!

Лязг оружия стих. Сотни красных от пыли глаз устремились на возвышение. Ветер упал, словно сама пустошь затаила дыхание перед броском. Личная охрана Сварта инстинктивно подалась вперёд, перехватив древки копий так, что дерево захрустело под когтями, но Шестикоготь резким движением изуродованной лапы осадил их. Никто не издавал ни звука; было слышно лишь, как тяжело ухает кровь в висках да сухо поскрипывает иссушенная кожа доспехов.

Сварт не стал тратить время на пустые речи. Он медленно потянул меч из ножен. Хорг хищно оскалился, выхватывая палаш для широкого замаха.

Дуэль была быстрой. Сварт метнулся вперёд смазанной тенью. Левая шестипалая лапа Шестикогтя, закованная в жёсткий металл перчатки, мёртвой хваткой вцепилась в лезвие чужого клинка. Прежде чем хорёк успел дёрнуться, здоровая лапа Сварта сделала короткий выпад. Тяжёлое лезвие с омерзительным хрустом разрубило кольца кольчуги на воротнике и глубоко вошло в горло бунтовщика.

Хорг захрипел, выкатив глаза. Сварт рванул клинок на себя, разжал пальцы на чужом палаше и отшвырнул тело пинком. Пятеро приспешников дёрнулись вперёд, но тут же замерли, наткнувшись на выставленные копья личной стаи вождя.

Сварт холодно наблюдал, как жизнь покидает тело ветерана. Кровь потоком заливала степную пыль, превращая её в багровую грязь. Хорг сучил лапами в агонии, размазывая её под собой под взгляды сотен замерших глаз.

Вождь нарочито медленно обтёр окровавленный клинок о плащ Хорга и со звоном вложил меч обратно в ножны.

— Кто ещё хочет вспомнить, как хорошо было при Криволапе? — ровным голосом спросил он.

Нападавшие попятились, опуская глаза. Над пустошью повисла мёртвая тишина. Пятеро приспешников Хорга всё ещё судорожно сжимали оружие. Сварт не стал поднимать на них лапу. Он просто прошёлся по замершим ветеранам тяжёлым, немигающим взглядом, и этого оказалось достаточно: один за другим они разжали побелевшие пальцы. Тесаки с глухим стуком попадали в пыль. Сварт презрительно отвернулся от них — эти пятеро не стоили даже того, чтобы ждать от них удара в спину.

Вкус победы, впрочем, быстро осел на языке сухой желчью. Вождь смотрел, как северная земля жадно впитывает кровь хорька, оставляя лишь сухое грязно-бурое пятно. Он поднял глаза на орду, ожидая увидеть благоговейный трепет, но встретил лишь сотни пустых, запавших глаз.

Сегодня их глотки сковал вид его окровавленного клинка. Завтра десять голов на пиках заставят склониться эти сотни на обречённом марше. Однако рано или поздно голод и жажда сожрут их страх перед смертью. К жестокости обвыкаются, Сварт не понаслышке знал. Придёт момент, и обезумевшая масса просто растопчет его числом.

Сталь безупречно резала плоть. Сталью нелья было накормить тысячу глоток и удержать их в узде.

Раскалённый ветер швырнул в лицо горсть песка, принеся с собой сквозь вонь пота и немытой шерсти тонкий, чужеродный аромат жжёной кости. Взгляд Сварта скользнул поверх сгорбленных спин и зацепился за каменистую гряду на краю привала.

Нависающий утёс отбрасывал глубокую, густую тень. Бойцы скулили и грызлись за жалкие серые клочки прохлады под днищами телег, но под каменным навесом была редкая тишь, а вокруг него зияла мёртвая полоса раскалённого песка. Ни один зверь не смел переступить невидимую черту и приблизиться к расщелине, где сидела Темнуха.

Сварт сглотнул сухую пыль. Горло мучительно саднило. Память некстати подкинула влажный, дурманящий запах тёмного черничного вина в кубке, который лисица протянула ему в ночь его триумфа.

Желваки на скулах Шестикогтя вздулись под слоем грязи. Он медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, опустил ладонь с рукояти клинка. Тяжёлые кованые сапоги с хрустом вмяли раскалённый гравий, пересекая границу чужого страха. Злое солнце степи ударило в спину в последний раз, прежде чем вождь шагнул под каменный свод.

Густая тень сомкнулась над Свартом, и прохлада обняла его.

***

Ступив под каменный свод, пропитанный запахом полыни, он застал лисицу не одну.

В прохладном полумраке расщелины, освещённом лишь багровыми углями небольшой походной жаровни, сидел крыс-здоровяк с вырванной ноздрей, что давеча потешался над менестрелями. Рядом с ним на коленях елозила тучная крыса — его жена. По её суетливым движениям и затравленному взгляду было ясно, что именно она притащила упирающегося мужа к «ведьме».

— Лапа-то чёрная! — причитала она, то и дело вытирая нос грязным рукавом. — Ночью стонет, не спит! А воняет-то как, госпожа... Сделай милость, подсоби!

Сварт раздражённо рыкнул. Здоровая ладонь привычно легла на рукоять меча — вышвырнуть этот мусор вон, чтобы не отнимали время. Но Темнуха, даже не повернув головы к входу, замерла. Её правое ухо чуть дёрнулось, уловив лязг доспеха. Лисица медленно, плавно развернула кисть тыльной стороной вниз, открывая беззащитное запястье в жесте абсолютной покорности, и едва заметно склонила голову.

Пальцы Сварта, уже стиснувшие рукоять, медленно разжались. Ладно, он даст ей эту милость. Хорёк скрестил лапы на груди и отступил назад, растворившись в густой тени.

Темнуха склонилась над крысой. В спёртом воздухе расщелины действительно висел густой, сладковатый смрад гниющего мяса. Лисица холодными, цепкими пальцами взяла лапу сотника. Грязная тряпица на его пальце давно пропиталась сукровицей и гноем. Кисть выше костяшек покрывали багровые и угольно-черные пятна. Темнуха с силой надавила когтем на вздувшуюся плоть. Раздался тонкий, влажный треск лопающихся под кожей пузырьков — звук настолько чужой, что он с лихвой перекрыл сдавленный стон сотника.

— Идиот, — бросила Темнуха, выпуская гниющую лапу, словно кусок падали.

Сотник побледнел под слоем пыли на морде, не смея поднять глаз на лисицу с белыми татуировками.

— Пришёл бы три заката назад — отняла бы палец, — в голосе Темнухи не было и толики того привычного Сварту гипнотического бархата. Был лишь холод отточенной стали. — Сейчас придётся отнять лапу по локоть.

Жена сотника ахнула, бросаясь грудью на голый камень.
— Госпожа хорошая, как же так?! Как воину без руки? Он же у нас кормилец! Может, припарочками какими? Травками вытянуть?

Лисица даже не посмотрела на скулящую самку. Она грациозно повернулась к маленькой походной жаровне, вытащила из углей кинжал, лезвие которого светилось вишневым жаром. Прежде чем сотник успел дёрнуться, Темнуха неуловимо быстрым движением ткнула раскалённым остриём в почерневший кончик его пальца. Раздалось тихое шипение горелого мяса.

Жена взвизгнула, закрывая морду лапами. Но сотник лишь расширил глаза, с ужасом глядя на свою руку. Он не издал ни звука. Он действительно ничего не почувствовал.

— Плоть мертва, — сказала Темнуха.
Кончиком остывающего кинжала она медленно, почти ласково, провела по запястью крыса.
— Яд в крови.
Кинжал скользнул выше, по предплечью к локтю.
— Он ползёт по венам.
Лезвие коснулось плеча. Крыс заворожённо, не дыша, следил за металлом.
— И когда он дойдёт до сердца... — острие кинжала упёрлось в грудь сотника, прямо туда, где под рёбрами бешено колотилось сердце. — Твой муж умрёт.

Темнуха перевела тяжёлый, обжигающий янтарный взгляд на обмякшую толстую крысу.

— Или лапа. Или кормилец. Другой судьбы нет.

Огромный, исполосованный шрамами рубака замер, перестав даже дышать. Взгляд его остекленел, не смея оторваться от лезвия. Его жена же закивала так отчаянно, что едва не разбила нос о камень, размазывая грязные слезы.
— Руби лапу, госпожа! Руби, только пусть живёт!

— Навались на него. Всем весом, — бросила Темнуха. — И держи так, чтоб не дёрнулся.

Самка послушно навалилась на мужа, придавив его к полу. В расщелине не было ни столов, ни топчанов — лишь голый, шершавый камень. Темнуха развернулась к своим знахарским пожиткам. Воздух под сводом стал гуще — прямо на углях забулькал котелок, исходя едким сизым дымом от плавящейся смолы. Темнуха накинула тяжёлый кожаный фартук, покрытый въевшимися бурыми пятнами, и методично разложила на чистом сукне инструменты из свёртка. Это были тяжёлые кузнечные клещи с плоскими губками, короткий тесак и пила с мелкими, кое-где сколовшимися зубьями. Орудия выглядели грубо, но на них не было ни единого пятнышка ржавчины: сталь была выскоблена и отполирована до пугающего, ледяного блеска, безжалостно отражая багровые отсветы углей.

Затем она опустила лапы в деревянную лохань с мутной жидкостью и принялась тщательно втирать в шерсть резко пахнущий, щиплющий глаза раствор. Для суеверных крыс это методичное омовение выглядело как подготовка к зловещему ритуалу, заставляя жену сотника дрожать крупной дрожью, хотя ведьма лишь буднично смывала трупный яд.

Темнуха взяла с сукна грубую опасную бритву — добела вычищенную, как и всё остальное — и склонилась над пациентом. Резким движением она провела лезвием по шерсти чуть ниже локтя.
Сотник истошно взвизгнул, задёргавшись под навалившейся тушей жены.
Лисица на мгновение замерла, недовольно обнажив клыки, и ледяным, равнодушным тоном произнесла:
— Чего орёшь? Я ещё ничего не начала.

Грубый кожаный ремень обвил плечо сотника, и лисица безжалостно затянула его, перекрывая кровоток. Только после этого холодное лезвие тесака коснулось оголённой плоти чуть ниже локтя, с хрустом прорезая кожу и мышцы. Сотник взвыл дурным голосом. Боль прорвалась сквозь оцепенение гангрены. Он рванулся с такой первобытной силой, что тучная жена слетела с него кубарем. Крыс забился на полу, разбрызгивая кровь и дико вращая глазами.

Изящная лисица отступила на шаг, даже не пытаясь ловить обезумевшего от боли воина. Она метнула взгляд во тьму у входа в расселину, ища там другого гостя.

Тень у входа пришла в движение. Сварт Шестикоготь бесшумно шагнул в круг багрового света. В его лапе тускло блеснул массивный кинжал. Вождь не стал тратить слов. Короткий, точно рассчитанный выпад — и тяжёлое навершие рукояти с глухим, сухим стуком впечаталось в затылок сотника. Крыс мгновенно обмяк, рухнув мордой на шершавый камень.

Сварт спокойно отступил обратно во мрак, вновь скрестив лапы на груди.
— Благодарю, господин, — невозмутимо произнесла Темнуха, чуть склонив голову.

Она вернулась к работе. Очередной взмах тесака, и плоть разошлась до самой кости. Визгливый, скрежещущий звук металла, вгрызающегося в живую кость, заполнил расщелину, заставив жену сотника зажать уши и тонко заскулить. Мелкие белые опилки брызнули на голый камень. Резкий хруст — и поражённая лапа с тяжёлым стуком упала в подставленную лохань.

В нос ударил тошный запах жжёного мяса и канифоли — Темнуха щедро плеснула кипящей смолой на окровавленную культю, намертво запечатывая сосуды. Шипение было долгим и злым, а каменный мешок заволокло густым вонючим дымом. Поверх спёкшейся корки ведьма небрежно, но туго намотала кусок сурового чистого полотна.

Лисица сбросила перепачканный фартук и брезгливо вытерла лапы чистой ветошью.
— Всё, — холодно бросила она самке, которая не смела открыть глаза. — Утаскивай мужа.

Жена сотника затряслась. В её пухлой лапе огнём жаровни мелькнули несколько монет, а другая снимала с шеи расшитое бисером и кораллами монисто.

— Я... вот, госпожа... серебро...

— Оставь себе. Ценности вам ещё понадобятся, раз уж твой кормилец теперь калека, — презрительно отрезала Темнуха. Её янтарные глаза сузились. — Но помни: ты теперь мне должна, кухарка. Оплатишь услугой, когда придёт время. И горе тебе, если забудешь об услуге ведьме.

Жена сотника, надрываясь и тихо поскуливая, потащила бесчувственное тело мужа к выходу. Как только их силуэты растворились в слепящем мареве пустоши, в расщелине повисла тяжёлая, пахнущая жжёной костью и канифолью тишина.

Сварт не уходил. Он стоял в багровых отсветах жаровни, не отрывая взгляда от деревянной лохани, где в мутной воде покачивалась отсечённая, почерневшая кисть.

— Гниль ползёт быстро, — глухо произнёс вождь.

Темнуха неспешно вытерла сукровицу с зубьев пилы.
— Смотря когда резать, мой повелитель. И как, — ровно отозвалась лисица.

Сварт опустил взгляд на свой клинок. В царапинах стали всё ещё алела запёкшаяся кровь Хорга.

Тишина в каменном мешке стала удушливой. Лисица ловкими движениями прибирала свои жуткие инструменты живореза. Сварт лишь смотрел. И с каждой секундой этой тяжёлой, пахнущей канифолью тишины хорёк ощущал, как тает его воля, его власть. Своды каменного мешка давили на плечи, заставляя его невольно горбиться под гнётом чужого превосходства.

Когда Темнуха наконец подняла голову, в её немигающем янтарном взоре не было ни страха, ни почтения. Глаза лисицы скользнули по его красным глазам, по слою едкой серой пыли на доспехах и остановились на пальцах здоровой лапы, добела стискивающих рукоять меча. Тонкие губы ведьмы дрогнули в едва уловимой, понимающей полуулыбке. Она ни о чём не спрашивала, лишь глубже вдыхала сладость момента. Могучий вождь, чьё имя наводило ужас на зверей этой степи, стоял перед ней, тяжело и хрипло дыша, не в силах унять мелкую дрожь в пропылённых пальцах.

Лисица медленно выпрямилась во весь свой рост. Она и без того превосходила хорька на голову, но сейчас, в пляшущих отсветах углей, эта разница стала подавляющей. Извлекая из своих пожитков оплетённую лозой бутыль, она наполнила тяжёлый кубок. В раскалённой пустоши звук льющейся влаги прозвучал как несбыточное чудо.

Темнуха шагнула к нему. Не было поклона и просяще раскрытых ладоней. Она подала кубок как полноправная хозяйка этих теней, обхватив его обеими лапами с белой вязью татуировок так, что Сварту не осталось свободного места на тусклом серебре.

Сварт медленно, словно преодолевая невидимую преграду, поднял покалеченную левую лапу. Ремешки, пропитанные потом и кровью, подались с глухим скрипом. Он стянул тяжёлую рукавицу и с лязгом бросил её на камни. Изуродованная, лишённая брони лапа дрогнула, впервые за долгое время ощутив прохладный воздух, а не твёрдую защиту стали.

Его жёсткая, мозолистая ладонь легла поверх холодных пальцев Темнухи, оплетающих серебро. Он не попытался вырвать кубок, а она не спешила его отдавать. Какое-то время они держали чашу вместе, не разрывая зрительного контакта, сплетая воедино жар сильной плоти и могильный холод чужой магии. В спёртом воздухе расщелины поплыл дурманящий запах терпкой черники и ночной прохлады.

Вкрадчивый шёпот скользнул прямо в его разум, вторя затихшей в лагере балладе:

— Скажи лишь слово, господин… то будет «да» иль «нет»?

Сварт сглотнул вставший в горле ком сухой пыли. Прежде чем прикоснуться к вину пересохшими губами, под её немигающим взглядом он хрипло выдохнул:

— Да.

Багровые угли в жаровне вспыхнули ярче от проскользнувшего сквозняка, бросив на неровный свод расщелины длинную тень. И на одно долгое мгновение силуэт изящной лисицы с кубком выгнулся на камне гибкой, торжествующей змеёй.

Изменено 30 апреля пользователем Greedy

**ОКО 75** · 29 апреля

Greedy

Так, так, а вот и продолжение.))

Что сразу хочу сказать - баллада, мое почтение. Я прямо почувствовал этот средневековый дух, ритм и рифма тоже работают на атмосферу. И вот что интересно, она как будто-бы звучит пророчески, во всяком случае для меня, зверя знакомого с оригиналом: "воинство небес", "твердыни из камней", клинок "из мертвого светила" - из оригинальной книги мы помним, сколько проблем Сварту доставило Воронье Братство, об Рэдволл и Саламандастрон он в итоге обломал зубы, ну а меч Мартина в книге не фигурировал, ожидая владельца в гробнице своего прежнего хозяина. Впрочем в этой АУ подразумевается, что Сварт будет полагаться на Темнуху больше чем в книге, а сама лиса, будет более компетентна. Конец главы непрозрачно на это намекает.

Что еще... занятно, что войско Сварта десять дней в походе, а уже понесло потери и столкнулось с голодом и болезнями. По книге насколько я помню Сварт водил орду по пустыне без малого год, пока Блик огородничал на кротово-ежиной ферме. Если сейчас у него такие проблемы, то что будет через оставшиеся 355 дней? А ведь ему еще через всю СЦМ к Саламандастрону пилить и по прогнозу погоды ожидается зима 1812-го...

Ну да ладно.)) В любом случае спасибо за главу, вдохновения и успехов на Творческом Пути.))

28.04.2026 в 15:41, Greedy сказал:

Можно ли украсть хэдканон? Ну короче я украл вот

Да на здоровье.)) Рад что смог подкинуть идею.)) Я сейчас как раз обрабатываю вселенную Рэдволла через призму средневеково-фэнтезийного реализма, так что при случае могу поделить еще хэдканоном-другим.))

Изменено 29 апреля пользователем ОКО 75

**Greedy** · 29 апреля

ОКО 75

Спасибо за отзыв и пожелания. Рад что понравилось, и отдельно рад за то, что баллада зашла.

1 час назад, ОКО 75 сказал:

она как будто-бы звучит пророчески

...

А что ты ждал от ведьмы? От лисички-то? :^)

1 час назад, ОКО 75 сказал:

занятно что войско Сварта десять дней в походе, а уже понесло потери и столкнулось с голодом и болезнями

Для средневековой армии, шагающей через пустоши и будучи ведомой спешащим отомстить идиотом с навыком "Логистика" в ровный 0 и опытом управления бандой оборванцев — это очень консервативный коэффициент истощения.

Но да ладно, на самом деле цифра просто хорошо звучит для текста: достаточно большая для предъявы и недостаточная для того, чтобы орда разваливалась.

Выбирай, тебе обоснуй ватсона или дойля.

1 час назад, ОКО 75 сказал:

По книге насколько я помню Сварт водил орду по пустыне без малого год, пока Блик огородничал на кротово-ежиной ферме. Если сейчас у него такие проблемы, то что будет через оставшиеся 355 дней? А ведь ему еще через всю СЦМ к Саламандастрону пилить и по прогнозу погоды ожидается зима 1812-го...

Я вообще не ориентируюсь на канон в плане точной географии и времени. На этикетке написано AU, вы знали куда совали свою голову xD

1 час назад, ОКО 75 сказал:

Да на здоровье.)) Рад что смог подкинуть идею.)) Я сейчас как раз обрабатываю вселенную Рэдволла через призму средневеково-фэнтезийного реализма, так что при случае могу поделить еще хэдканоном-другим.))

Давай ещё подкинь в этой теме, чё, я не против :^P

Изменено 29 апреля пользователем Greedy

29 апреля

Ооо... Ампутация в походных условиях - это нечто! Заодно с общим наркозом от Шестикогтя. Правда, пациент, по идее, должен был получить сотрясение мозга. Да, это вам не рэдволльский лазарет. Хотя всё же какую-никакую анестезию из трав, мне кажется, Темнуха могла бы применить. Но, допустим, в походе она не захотела тратить снадобье на пасюка.

Позволь спросить, ты специально искал материалы, чтобы эту сцену выписать?

**ОКО 75** · 29 апреля

6 часов назад, Greedy сказал:

ОКО 75

Спасибо за отзыв и пожелания. Рад что понравилось, и отдельно рад за то, что баллада зашла.

...

А что ты ждал от ведьмы? От лисички-то? :^)

Не, ну если Темнуха скооперирует Сварта с Кракулатом и Шестикоготь получит воронью авиацию... Ну не сказать конечно, что Саламандастрон тогда окажется в той части спины, которая у зверя под хвостом, но это существенно осложнит жизнь Блику и Дозорному Отряду. Хотя в этом есть кармическая справедливость - у барсука есть сокол на подхвате, так что и у хищной стороны кто-то пернатый должен быть.))

Цитата

Для средневековой армии, шагающей через пустоши и будучи ведомой спешащим отомстить идиотом с навыком "Логистика" в ровный 0 и опытом управления бандой оборванцев — это очень консервативный коэффициент истощения.

Но да ладно, на самом деле цифра просто хорошо звучит для текста: достаточно большая для предъявы и недостаточная для того, чтобы орда разваливалась.

Выбирай, тебе обоснуй ватсона или дойля.

Как говорил один медведь: "И того и другого! И можно без хлеба."(с) В принципе понятно, что Сварт затевая "великое переселение народов" не думал об это в таком колюче.)) Благо на такой случай у него есть лиса-колдунья.))

Цитата

Я вообще не ориентируюсь на канон в плане точной географии и времени. На этикетке написано AU, вы знали куда совали свою голову xD

А, ну тогда вопросов нет.)) Просто я в этих аспектах придерживаюсь каноничного фундамента, когда пишу АУ, вот и подумал, что и ты придерживаешься каноничных таймлайнов.)

Цитата

Давай ещё подкинь в этой теме, чё, я не против :^P

Как только, так сразу.))

**Greedy** · 30 апреля

Меланхолический Кот

Спасибо за отзыв. Рад, что понравился такой суровый быт. Такого мяса (в переносном смысле) оригиналу как раз не хватает.

3 часа назад, Меланхолический Кот сказал:

Хотя всё же какую-никакую анестезию из трав, мне кажется, Темнуха могла бы применить. Но, допустим, в походе она не захотела тратить снадобье на пасюка.

Думал о ней, да.

Ватсон: не захотела раздевать кухарку до нитки. За ампутацию одна услуга. За ампутацию с обезболом – три!

Дойль: показать, как они со Свартом могут сработаться. Метафоры.

3 часа назад, Меланхолический Кот сказал:

Позволь спросить, ты специально искал материалы, чтобы эту сцену выписать?

Да, но немного.

ОКО 75

33 минуты назад, ОКО 75 сказал:

если Темнуха скооперирует Сварта с Кракулатом и Шестикоготь получит воронью авиацию

...

* гифка с загадочным Шреком *

34 минуты назад, ОКО 75 сказал:

Ну не сказать конечно, что Саламандастрон тогда окажется в той части спины, которая у зверя под хвостом, но это существенно осложнит жизнь Блику и Дозорному Отряду. Хотя в этом есть кармическая справедливость - у барсука есть сокол на подхвате, так что и у хищной стороны кто-то пернатый должен быть.))

!!!

Да.

34 минуты назад, ОКО 75 сказал:

А, ну тогда вопросов нет.)) Просто я в этих аспектах придерживаюсь каноничного фундамента, когда пишу АУ, вот и подумал, что и ты придерживаешься каноничных таймлайнов.)

Я понимаю, что канон – это правда для всех, общая базовая линия.

Но ей Селестии, какой таймлайн дырявый в Изгнаннике... Поэтому моя тактика: взять только лучшее.

Вот мельком перечитал Изгнанника для этого фанфа (в основном только части хищников, бесконечные пиры и мирнюков проматывая).

Какая Темнуха была КОМПЕТЕНТНАЯ. Даже по меркам мирнюков, не то что нечисти.

Пропаганда? Пожалуйста, армия прогнулась под хорька благодаря ей. Разведка? Сварт доверял её только ей, и она не подводила. Лечение? Конечно, как могла. Интрига? Густомеха спросите. Яд скорее всего не Сварт варил и дозировал. Застрелить стремительную птицу, небольшую пустельгу из лука? Играючи. Она даже предсказала по ракушкам, что сын Сварта вернется, лол.

И она была ему верна. Мечтала увидеть его победителем.

Этой женщине определенно нужно своё прочтение истории.

**Greedy** · 3 мая

Глава 3. Чёрный пересмешник

Воздух пустоши дрожал от зноя, сухой и едкий. Словно в противовес вождю, вышагивавшему в авангарде колонны, Темнуха выбрала себе место в самом хвосте, став замыкающим этой растянувшейся орды. Даже пара её рабов затерялась где-то в скрипящем телегами обозе. Впрочем, она знала, что страх заставит их сберечь поклажу лучше любой плети.

Прямо перед лисицей, глотая пыль из-под колёс, брели те, кого марш ломал первыми: истощённые самки и молодняк. Темнуха шагала неспешно, опираясь на тонкий посох, не обращая внимания на их хрипы, стенания и всхлипы, сухие от жажды. Редкие надсмотрщики, одуревшие от бесконечного зноя, тащились по бокам колонны; после долгих дней изнурительного марша они берегли собственные силы, глухо ругаясь сквозь зубы, и почти не били отстающих, ленясь даже поднять тяжёлую плеть.

Одна из тощих фигурок впереди споткнулась о камень и рухнула в серую пыль. Шедший рядом подросток-хорек бросился к ней.

— Вставай! Сестрёнка! Вставай же, дура, ну! — сипло выкрикнул он, срываясь на отчаянный, болезненный хрип.

Он исступлённо тянул девчонку за плечи, пытаясь поставить на лапы, но та лишь безвольно скользила по сухой земле. Пустошь выпила её до конца. Внезапный холодок пополз по хребту хорька, перекрывая даже удушающий зной. Шаги. Мягкие, неумолимые шаги за спиной.

Хорёк затравленно обернулся. Его пальцы, вцепившиеся в плечи сестры, разжались. Прямо на него надвигалась высокая чёрная фигура, словно сотканная из самого мрака на фоне безоблачного неба и залитой солнцем степи. В глазах подростка плеснулся первобытный ужас: приближающаяся лисица казалась воплощением неизбежной смерти, пришедшей собрать свою жатву. Тень Темнухи накрыла их обоих. Она остановилась. Лиса чуть склонила голову набок и прищурилась, молча наблюдая за ним сверху вниз.

Хорёк попятился на четвереньках. Из его горла вырвался тихий, прерывистый скулёж. Бросив тело сестры в дорожную пыль, он вскочил и метнулся вперёд, растворяясь в сером мареве, лишь бы не остаться за спиной замыкающей ведьмы.

Темнуха остановилась над мёртвой хорьчихой. Плавно, с почти ритуальной грацией, она опустилась на одно колено. Со стороны могло показаться, что ведьма творит заклинание над павшей. Тайный обряд последнего пути.

На деле же длинные, испещрённые белой вязью пальцы лисицы быстро и деловито обшарили лохмотья детёныша. Подушечки пальцев и цепкие когти искали ломкий сухарь, фляжку с каплей грязной воды на дне, мелкую пуговицу или медную монету. Обломок кости, кусок проволоки, хоть что-то... Пусто. Ничего, кроме выцвевшей красной ленточки в длинной шерсти на головке.

Лёгкое разочарование тронуло её тонкие черты, но ленточку лисица сорвала. Темнуха зачерпнула горсть горячей пыли и небрежно бросила на маленькое тело — единственная дань, которую могла предложить эта земля.

Но не успела она выпрямиться, как над головой раздался резкий свист рассекаемого воздуха.

Темнуха давно заметила трупных птиц, днями напролёт круживших над их костлявой колонной. Они терпеливо ждали, когда пустошь соберёт свою жатву. Однако один из стервятников оказался слишком жадным. Ослеплённый видом свежего тела маленькой хорьчихи, он, дав широкий круг над обозом, спикировал слишком низко.

Сухой щелчок пращи обозника, ещё один, отчаянные попытки оголодавшего зверья. Шальной камень настиг обнаглевшую птицу.

Крупный грач беспорядочно закувыркался в воздухе и с глухим стуком рухнул в пыль. Комок чёрных перьев покатился по земле в вихре сухой пыли, ярдах в сорока впереди — там, где уже тащились звери покрепче. Жёсткие, озлобленные бойцы, чьи желудки сводило от бескормицы не меньше, чем у самок и рабов, но сил оставалось куда больше.

Они рванули к добыче. Десятки грязных ножей со свистом покинули ножны. Крысы, хорьки и горностаи, давя друг друга, с хриплым рычанием бросились на птицу.

Грач, волоча перебитое крыло, оказался поразительно живучим. Он вырвался из-под первых загребущих лап, споткнувшись, отскочил от блеснувшего клинка и, дико вращая блестящими глазами, рванул в тыл обречённого марша, к зверям послабже. Навстречу Темнухе.

Он бежал, спотыкаясь, уворачиваясь от пинков и брошенных камней, распихивая голосящих самок, и при этом — орал. То не были ожидаемые боевые проклятия или дикий птичий клёкот. Над степью сквозь гомон охочей до мяса толпы разносился оглушительный, пронзительный, чистый, басовитый — и оттого абсолютно чужой из клюва дикой птицы — вопль:

— Эй-эй-эй! Брысь! Фу! Нельзя! Табу!

Темнуха прищурилась. Мчащаяся к ней птица была ей по пояс. Тяжёлый острый клюв зашедшейся в панике твари тараном летел прямо на неё. Её лапа метнулась под тёмный плащ, к налучью с верным оружием.

— Какие ножи у вас, наземники! Надеюсь, не тупые! — вопил он на бегу, петляя между камнями. — Ведь тогда вам придётся не резать меня, но рвать!

Авангард преследователей настиг птицу в нескольких шагах от лисицы. Здоровенный горностай с разбегу наступил споткнувшемуся грачу на здоровое крыло, вминая его в пыль. Птица вжалась в землю, судорожно выкрикивая прямо из-под занесённого ржавого тесака:

— И пасти у вас немытые! Как мерзко мне там будет оказаться, а?! Подумайте! Я... Кх-ха-рр!..

Толпа позади радостно взвыла, предвкушая делёж.

Коротко пропела тетива.

Горностай не успел опустить тесак. Оперённая стрела с глухим ударом вонзилась в пыль прямо между его раздвинутыми пальцами лап, пригвоздив край его грязной обмотки к земле. Здоровяк отшатнулся, роняя оружие, и толпа преследователей, накатившаяся было вперёд, затормозила, суча лапами по пыли. Десятка два ощетинившихся клинками фигур застыли, сбившись в кучу перед одинокой ведьмой.

Лисица плавно шагнула вперёд, заслоняя собой бьющегося в пыли грача, по-прежнему держа короткий изгибистый лук наготове.

— Это наше мясо, ведьма! — рявкнул кто-то из задних рядов, прячась за спинами товарищей.
— Ага! Мы с тобой жратву не делим, — поддакнул кто-то другой, сжавшись позади.

Темнуха и ухом не повела. Держа одну лапу на луке со стрелой, она медленно, так, чтобы все видели каждое её движение, достала небольшой рыжий мешочек. Широким медленным жестом она рассыпала красную пыль на серость степи вокруг грача и себя самой, замыкая ровный круг.

— Что это ты удумала?! — бросил горностай, уже выдрав стрелу из обмотки и переломив её как сухую ветку.

В его воспалённых от пыли и запавших от голода глазах появилась какая-то тёмная, звенящая готовность. Он не смотрел ни на лук лисы, ни на её холодный янтарный взгляд из-под капюшона. Он шагнул навстречу ведьме, отталкивая схватившую за рубаху лапу. Его лапища поудобнее перехватила тесак.

— Обряд, — бросила ему Темнуха, доставая из поясной сумки крошечный костяной флакон. Тихо бросила, но уши всех зверей дёрнулись в один миг. — Это не птица. Это демон-пересмешник.

Лисица слегка улыбнулась, как только голос из-за её плаща отозвался на её слова:

— Верно-верно, земной червь, — издала чёрная птица хриплый окрик. Голос был точь в точь как у замершего в ужасе рубаки. — Я украл твой голос. Краду твою волю. И душу украду!

— Вулпазова тварь! Да как же это... — запричитала было мощная крыса, отступив на добрый шаг.

— Поминай владыку моего, — откликнулся грач её голосом. Голос самки получился у него гортанной, гротескной пародией, но это лишь вызвало в зверях новый вздох ужаса. — Кричи! Дай мне сил выклевать твой взор и разум твой...

— Молчать, проклятая тварь!

Лисица взвилась во весь рост над покорно замершей птицей. Её чёрные пальцы, испещрённые татуировками, щедрой щепотью рассыпали над раненым крылом серовато-зеленый порошок. В воздухе мгновенно повис резкий, тошнотворно-сладкий запах мертвечины. Порошок, соприкоснувшись со свежей кровью на перьях грача, тихо зашипел, выпуская едкий сизый дымок.

— Кровь к крови, кость к кости... Именем мрака извечного, привязываю твою тень к своей! — белые татуировки на морде блеснули в свете солнца, когда её хищный оскал показался из-под капюшона. — Отныне твоя воля — пепел, а твой крик — голос мой...

Cлова лисицы падали тяжело, как камни в пустой колодец, сплетаясь с едким шипением порошка. Её пальцы сжали красную ленточку — ту самую, снятую с мёртвой малышки-хорьчихи, — и быстрым, властным движением затянули её на чёрной шее грача.

Грач мгновенно замолк. Его блестящие бусины глаз остекленели, а чёрное тело начало мерно, словно в глубоком трансе, раскачиваться из стороны в сторону.

Темнуха медленно подняла взгляд из-под капюшона. Она не стала грозить луком или кричать. Лишь плавно вытянула лапу и указала пальцем с длинным, загнутым когтем прямо на здоровенного горностая. Птица, повинуясь невидимому поводку, резко повернула клюв. Немигающий, мёртвый птичий взгляд впился прямо в глаза заводилы.

Горностай судорожно сглотнул. Пальцы, сжимавшие рукоять тесака, разжались, и лезвие с глухим стуком упало в пыль. Он попятился, едва переставляя непослушные лапы, не смея разорвать зрительный контакт с демоном. Остальные последовали его примеру. Никто не хотел поворачиваться спиной к проклятию. Они пятились боком, хрипло дыша и спотыкаясь друг друга, пока, наконец, не развернулись и не припустили вслед за скрипящим обозом, поднимая облака удушливой серой пыли.

Они остались одни в пустой степи.

Темнуха опустила лук, сбросив напряжение с плеч. Теперь она могла как следует рассмотреть свой трофей. Птица была крупной, матёрой. На белесом основании мощного клюва ритмично темнели пятна — въевшийся сок какой-то дикой ягоды. Мощные когтистые лапы плотно стягивали грубые холщовые обмотки, а на левой болталась грязная светлая ленточка. Но больше всего внимания привлекала шея. Поверх жёстких перьев и новообретённой красной ленты висела целая гирлянда грубых амулетов: мелкие птичьи косточки, выдолбленные из мела фигурки, деревянные тотемы.

Грач мотнул головой, стряхивая морок, и глухо каркнул. Остекленевший взгляд исчез, сменившись острым, цепким прищуром.

— Ловко сработано, ведьма, — скрипучим, но на удивление твёрдым басом выдал грач. Своим подлинным голосом. — Какое представление! Спектакль для идиотов. Не подыграй я твоей задумке вовремя, распороли бы нам обоим брюхо, а? Паршиво бы вышло.

Лисица даже не посмотрела на него. Она молча наклонилась, подбирая из пыли свой тонкий посох. Выпрямившись, Темнуха подошла вплотную к птице. Острым концом посоха она брезгливо подцепила связку амулетов на шее грача. Звякнули кости. Резкий, короткий рывок когтистой лапы — и холщовый шнурок лопнул. Тотемы с сухим стуком осыпались в пыль.

— Эй! Какого ястреба?! — грач возмущённо захлопал здоровым крылом, подаваясь вперёд. — Это перья предков! Знаки моего гнезда! Память о...

Тяжёлый подкованный сапог Темнухи опустился прямо на меловую фигурку, с хрустом растирая её в белую крошку. Лисица перевела холодный, немигающий взгляд янтарных глаз на птицу.

— Это — мусор, — процедила она ровным, безжизненным тоном. Другая нога с хрустом опустилась на деревянного птенца, заставив грача вжать голову. — Нет здесь твоего гнезда. И идолов тоже нет.

Темнуха широким жестом обвела выжженную солнцем степь. Ветер взметнул пыль следом, грязным вихрем заставив проследить взглядом за безбрежной сухой смертью. Затем острие её посоха безжалостно ткнуло в сторону окровавленного, перебитого крыла грача, висевшего вдоль бока.

— Спасут тебя здесь твои предки? — её голос был тихим, но резал острее бритвы. — С этим крылом пустошь сожрёт тебя до заката. Или со мной, или к смерти. Выбирай.

Грач перестал дёргаться. Он посмотрел на растёртые в щепу и пыль тотемы, затем на висящее плетью крыло, и, наконец, поднял взгляд на высокую чёрную фигуру ведьмы. Птичий клюв чуть приоткрылся.

— Ясно, — хрипло отозвался он. — И милости от тебя, стало быть, не ждать. Что же, надеюсь плата будет мне по плечу.

Темнуха едва заметно улыбнулась уголками губ. Она шагнула ближе, поправив красную ленточку на чёрной шее так, чтобы та легла ровно.

— Идём, — бросила она, отворачиваясь.

Лисица мерным, неспешным шагом двинулась вперёд, нагоняя медленно исчезающий в мареве обоз. Спустя мгновение позади раздался сухой шорох когтей по камням.

Чёрный пересмешник зашагал ей след во след.

***

Орда встала на привал, когда раскалённое белое солнце вскарабкалось в самый зенит, превратив пустошь в жаровню. Тяжёлый, удушливый зной выжигал из лёгких последние остатки влаги, заставляя измождённых зверей валиться в раскалённую пыль там, где они стояли. Растрескавшиеся губы жадно хватали сухой воздух, а покрытые язвами лапы бессильно скребли каменистую землю, на которой не было ни единого клочка тени.

Темнуха опустилась на плоский голый валун. В одной лапе она держала флягу, в другой — жёсткий ломоть вяленого мяса, заблаговременно вынутый из её личной обозной поклажи. Чёрный пересмешник, волоча перебитое крыло, покорно остановился рядом.

Короткий щелчок пальцев, один властный прищуренный взгляд янтарных глаз — и грач послушно раскрыл уцелевшее крыло, накрывая лисицу густой спасительной тенью. Чуткие уши Темнухи уловили, как испуганный шёпот о проклятом демоне в толпе сменяется глухим, жадным ропотом зависти.

Теперь, когда не нужно было сбивать дыхание на марше, грача прорвало. За мощным клювом скрывалась настоящая лужёная глотка, и даже сухой степной воздух не мог приглушить этот зычный, раскатистый бас.

— И как вы, наземники, вообще это терпите?! — возмущённо завёл он, переминаясь с лапы на лапу. — Мы с братьями пера всегда диву давались: топают и топают, пыль глотают! А лап-то две щтуки, стираются! Ладно, четыре, когда прижмёт, но где больше взять? Да... Кто падает — того степь берет, а мы уж после подбираем... Эх, а ведь я не всегда трупоедом был, не подумайте! В молодости я...

— Ты — кусок мяса, чудом не попавший в котёл, — грубо оборвала его Темнуха. Она закинула ногу на ногу, и на железных гвоздях её сапог отчётливо блеснула въевшаяся белая крошка растоптанных идолов. — Твоё прошлое мертво. Твоё имя — пыль. Значение имеет лишь то, кем ты станешь для меня сегодня.

Грач поперхнулся словами. Он неловко переступил, стараясь выровнять крыло так, чтобы солнце не слепило госпожу.

— А на что я теперь гожусь? — голос птицы дрогнул, сменившись тоскливым карканьем. — С одним крылом, без стаи... Что с меня взять-то, госпожа?

Темнуха прищурилась, оценивающе скользя взглядом по его черным перьям. Она вопрошающе повела бровями.

— Что у меня есть? Ничего нет! — продолжал причитать грач, дико вращая глазами. — Ястребы меня засмеют, вороны заклюют! Что же вы от меня хотите?!

— Твой голос, — ровно произнесла лисица.

Грач осёкся на полуслове, захлопнув клюв с сухим щелчком.

— Развлекай меня, — приказала Темнуха, откусывая жёсткое мясо. — Громко.

Птица неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Э-э... ну... Летела как-то сова, видит — заяц в нору лезет. Она ему: «Куда прёшь?», а он...

Темнуха даже не дослушала. Шутка вышла натужной, плоской, чисто птичьей, совершенно непонятной наземным тварям. Однако лиса лишь удовлетворённо кивнула, оставаясь в тени. Её взгляд был прикован к измождённой толпе, где десятки голов уже повернулись в сторону громогласного "демона".

Грач, почуяв внимание, приободрился.

— А вот ещё! — гаркнул он, и теперь его голос зазвучал увереннее, виртуозно меняя тембры. — Встречаются как-то старая барсучиха и самец-землеройка! Она ему басом: «Муженёк, ты где пропадал?!», а он ей пищит: «Ой-ей, не гневайся, в траве заблудился!»

Темнуха хищно улыбнулась. Не тупой шутке, а тому, как отреагировала орда. Здесь, в безжалостном сером пекле, даже этот дурацкий спектакль заставил поникшие уши дёрнуться. Кто-то из молодняка, едва дышащий от жажды, слабо хихикнул в пыли.

Грач сыпал новыми небылицами, его голос сушило степным ветром, но он орал на всю стоянку. Лисица методично жевала мясо, запивая тепловатой водой. Птица, войдя в раж, завела разухабистую кабацкую песню, и вскоре задние ряды солдат начали неловко покачивать головами и отстукивать ритм стёртыми в кровь лапами.

Наконец, песня оборвалась. Грач тяжело, со свистом втянул воздух, открыв клюв, и попытался начать новый куплет:
— А пото-ом... Кх-ха...

— Хватит, — отрезала Темнуха. — Побереги глотку.

Она откупорила флягу и плеснула немного воды прямо в подставленный клюв. Пока он жадно сглатывал драгоценную влагу, лисица наклонилась к нему.

— Вот твоя новая судьба, — произнесла она негромко, но так, чтобы слова впечатались ему в разум. — Глашатай. Так ты зовёшься впредь.

Грач... нет, Глашатай понимающе кивнул. Уголки его клюва изогнулись в чём-то отдалённо похожим на благодарную улыбку, насколько эта эмоция вообще была доступна дикой птице.

Темнуха одобрительно погладила его по жёстким перьям, но внезапно её пальцы стальной хваткой сжались на его загривке, притягивая к себе.

— Но запомни, Глашатай, — прошептала она, и в её голосе зазвенел лёд пустоши. — Если ты каркнешь то, чего я не велела... отправишься в мой котёл. Начиная с твоего серебряного языка.

Глашатай судорожно сглотнул и покорно, часто закивал. Лисица разжала пальцы, бросила ему остаток вяленого мяса и небрежно откинулась на тёплый камень, скрываясь в глубокой тени его расправленного крыла.

Когда солнце начало клониться к западу и над стоянкой голосами десятников прокатился хриплый приказ марша, возвещающий конец привала, Темнуха поднялась. Орда с тяжёлым стоном заворочалась, неохотно стряхивая с себя пыльное оцепенение.

Лисица подошла к Глашатаю, торопливо доклёвывающему последние волокна мяса. Без предупреждения её тонкие, сильные пальцы перехватили его висящее крыло. Грач дёрнулся было от боли, но Темнуха уже нащупала сломанную кость. Резкий, безжалостно точный рывок — и в сухом воздухе отчётливо хрустнуло. Птица издала задушенный сип, отшатнувшись, но вырваться не посмела.

Ловко, не тратя лишних движений, ведьма стянула с его же лапы часть холщовой обмотки. Выудив из пыли обломок чьего-то брошенного копья, она туго закрепила перебитое крыло грубой шиной, плотно прижав его к чёрному боку.

Закончив, Темнуха выпрямилась. Впереди орда уже медленно вытягивалась в изломанную, шатающуюся колонну. Лисица не спешила уходить. Она стояла неподвижно, опершись лапами на посох, и сверху вниз смотрела на птицу. Её взгляд был тяжёлым, ожидающим, не терпящим возражений.

Глашатай, тяжело дыша и подрагивая от пережитой боли, посмотрел в эти немигающие янтарные глаза. Он всё понял. Чёрная птица низко, почти до самой земли, неуклюже склонилась перед лисицей.

Его мощный клюв почтительно и мягко коснулся пыльного носка её сапога.

***

Прошло три дня. Три долгих, страшных дня.

На закатном привале, когда солнце окрасило горизонт цветом запёкшейся крови, Сварт согнал орду в плотное кольцо. Показательная казнь.

В центре стояли двое — самец-горностай и его тощая, сбившаяся в комок самка. Муж и жена. Дезертиры. Почти удалось. Набрали снеди и попытались вскрыть обозный бочонок с водой прошлой ночью. Взяли их уже готовыми к побегу, с тюками украденных у орды вещей.

Сварт не произнёс ни слова. Вождь не стал марать клинок. Он коротко кивнул двум крепким десятникам. Те швырнули беглецов на расчищенную от камней землю и грубо, внатяг привязали их конечности к вбитым обозным кольям. Горностай пытался вырываться, мыча сквозь выбитые зубы, его самка лишь мелко, жалко дрожала, распластавшись в пыли. Вождь шагнул к ним, сжимая в лапе тяжёлую деревянную кувалду, которой обычно забивали колья для больших шатров.

Первый удар с глухим стуком обрушился на голень самца. Сухой, отчётливый хруст кости потонул в пронзительном, булькающем вопле. Сварт поднял кувалду вновь. Сухой, хрусткий удар, один за другим. Когда горностай сорвал голос и обмяк, лишь судорожно подёргиваясь, вождь перешёл к самке. Хрупкое, дрожащее существо не получило от вожака большей милости. Наконец, отбросив окровавленную кувалду, Сварт вырвал у стоящего рядом обозника мешок с крупной каменной солью. Щедрые горсти легли в открытые раны. Казалось, их пересохшие, сорванные от криков глотки не могли кричать ещё громче. Могли.

Орда ничуть не дрогнула.

Не было ни испуганного шёпота, ни опасливых шагов назад. Сотни зверей смотрели на это со спокойствием застывшего горячего воздуха.

Тощий, покрытый лишаем крыс в первом ряду жадно облизал потрескавшиеся губы, глядя на блестящие в пыли лужицы крови. Стоящая рядом с ним хорьчиха равнодушно ковыряла струп на шее, задумчиво косясь на брошенные неподалёку тюки с припасами. Молодой самец-ласка вертел нож в лапах, поглядывая на окровавленную кувалду. Опасно вертел, рядом со своими тощими запястьями.

А ещё хищники напряжённо вглядывались в ошибки этих несчастных. Под грязными шапками и холщовыми капюшонами ворочались тяжёлые мысли: эти двое были дураками. Громко возились у бочонка. Взяли слишком тяжёлые тюки. В следующий раз, в другую ночную стражу, кто-то другой сделает все тише и умнее.

Сварт стоял над изувеченными телами. Брови кустились над его впивающимся в каждую равнодушную морду взглядом. Когти с такой силой впились в крестовину меча, что под шерстью забилась жилка. Он резко вскинул голову, выискивая глазами Темнуху, стоявшую у края толпы в отчуждённом круге. В его глазах полыхал яростный, требующий ответов огонь.

Лисица ответила ему холодным, немигающим взглядом. Уголок её губ едва заметно дрогнул. Короткий, успокаивающий наклон головы.

Её длинные пальцы, скрытые складками плаща, сделали короткий, повелительный жест.

Чёрный грач, сидевший на камне чуть поодаль, встрепенулся. Он хлопнул здоровым крылом, поднимая облачко пыли, и прочистил горло звуком, похожим на скрежет ржавой пилы.

— Э-хе-хе... — раскатисто каркнул Глашатай, привлекая к себе внимание. — Жалкое зрелище, клянусь маховыми! Но все одно — лучше так откинуться, чем как те бедолаги из Талого Брода. Уж поверьте старой птице!

Над плотным кольцом зверей пронёсся лёгкий шелест. Талый Брод. Деревня жирных полёвок, исправно плативших дань прежнему вождю. Слово из прошлого, когда ещё была вода и еда.

Уши в задних рядах неуверенно дёрнулись. За три долгих дня марша этот зычный, чужеродный бас перестал вызывать у них священный трепет. Если в первый вечер при звуке его голоса многие хватались за ножи или судорожно чертили в воздухе обережные знаки, то теперь в нём находили странную, болезненную отдушину. Глотки пересохли, сил на страх не осталось, а монотонная, порой издевательская болтовня пернатого демона стала одним из немногих развлечений, отвлекающим измождённых зверей от хруста песка на зубах и ломоты в стёртых лапах.

— Да что ты несёшь, ведьмин шут? — презрительно огрызнулся высокий, покрытый шрамами горностай. — Какой ещё Брод? Жрал бы свою падаль и молчал, пока камнем не пришибли.
— И то верно, сказки для сосунков, — буркнул коренастый крыс, сплёвывая густую слюну в пыль. — В Талом Броде амбары от зерна ломились, я сам ту дань грузил луну назад.
— Точно-точно, болтает лишь бы пайку отрабатывать, — поддакнула облезлая ласка, отворачиваясь.

Толпа, более не скованная зрелищем казни, пришла в шатающееся, неровное движение. Звери махали лапами на Глашатая, отворачивались от растерзанных тел дезертиров, лишь бы вернуться к своим костеркам и скудным пожиткам.

Устало шаркали ногами и сдавленно ругались, впрочем, не все. Темнуха с высоты своего лисьего роста видела и тех, кто остался у трупной птицы. Привыкшие слышать шутки и песни, теперь они заглядывали в чёрный клюв в надежде услышать слова о брошенных краях, пусть и слова тревожные. Тонкие губы лисицы дрогнули. Слушателей был не десяток, и даже не три.

Грач щёлкнул клювом, переступив с лапы на лапу.

— Да, что они понимают, друзья? Скажите на милость, с чего бы моей стае срываться с насиженных мест? А?! Амбары, говорите, ломятся? Да там даже воду пить нельзя.

— Чего несешь-то? — просипела чья-то иссохшая глотка. — Как это — нельзя?
— Да, объясняй, мочалка колдовская!

Один, другой хищник все медленнее шаркали по земле лапами, поворачивая головы к смольному говоруну. Звери неуверенно, бочком приближались к первым слушателям. Вот уже парочке пришлось пихаться локтями за кусочек места, лишь бы увидеть Глашатая.

— Гниль! — рявкнул Глашатай, понизив тон до зловещего, утробного клёкота. — Мы тогда только-только над лесом поднялись, думали поживиться. Вышки эти, с лукарями, пустые, амбары не заперты — заходи, бери что хошь! А там... На площадях да в домах — все эти мыши-полевки вповалку лежат. Раздуло всех, до самого мелкого детёныша. Животы как пузыри такие у жаб. И тишина-а-а...

Низкорослой ласке пришлось тянуть гибкую шею вверх. Пара молодых крысят привстали на телегу, высматривая гладкую иссиня-черную макушку.

— И вонь. Знаете, вот нам птахам смерти тухлятина — что ваш мёд. Но тут... Смертью пахло. Чёрной такой, неправильной.

Замершее в толпе дыхание прерывалось лишь на шикание на слишком громко охнувшего соплеменника или на толчок от нового зеваки, пришедшего послушать чёрного вестника.

— Ну, мы с братьями решили... Что мы, зря летели? Воды хоть на обратную дорогу хлебнём. К пруду пришли, большой такой, видели же? А там от воды этой смертью несёт. Колодец выкрутили — как вы, земные, с ним управляетесь? — там тоже эта жижа. Один братец-ворон выпил на спор.

Толпа затаила дыхание.

— Ничего, говорит. А на утро раздуло как бурдюк с брагой, из клюва пена зелёная. А до этого любые трупы жрал, в зобу аж трещало.

По рядам ордынцев холодным ознобом пробежал шёпот. Шерсть на загривках сама собой встала дыбом.

— Да ну, брешешь... — неуверенно процедил крыс, потирая тёмное пятно на лапе. — Одна деревня передохла, эка невидаль...

— Одна... — устало передразнил Глашатай. — Да мы на юг летели с ветром наперегонки! В кротовьих норах у Серой Ленты — одни раздутые туши! Все наружу повылезли. Один прям под нами лопнул, крылья чуть не замарал...

Звери уже словно сами собой притягивались к этой толпе. Грач сидел перед ними, как вестник самой безносой: чёрные, блестящие перья, мёртвый, немигающий взгляд и яркая, почти кровавая в закатном свете ленточка, туго стягивающая его шею — зримая печать проклятия ведьмы. Вокруг него смыкалась толстенная скорлупа из пыльных шкур и десятков жадно всматривающихся глаз.

— А эти, мельники, у Жабьей Излучины?

— Не знаю, там пусто было. На кого похожи?

— Мыши...

— А, эти. Южнее на дороге лежали. Они к вашей стоянке поди шли? Но вы то уже снялись, да...

Толпа зашумела. Из первых рядов чёрной птице кидали новые вопросы, та сдержанно отвечала. Мрачно. Бросала ответы, от которых тихий, сухой ропот позади сменился нервным, рваным перешёптыванием, а потом и громкими восклицаниями перепуганного зверья. Зной больше не давил их — их скручивал липкий, первобытный холод страха.

— Так вот оно че... — пробормотал кто-то в толпе.
— Ох, Вулпаз побери, что делается... Хворь какая-то водная...
— А мы... мы же едва ушли! Если бы остались дань собирать...

— Да, худо было бы! Прескверно! — подхватил возглас Глашатай своим зычным басом. — Но ведь вы ушли! Что уж, повезло так повезло...

Темнуха медленно втянула длинным носом воздух. Тот изменился. Запах пота, крови и пыли теперь пропитался острым, кислым душком настоящего животного ужаса. Не парализующего волю, нет. Это было облегчение выживших, тех, кто только что заглянул в бездну и осознал, что стоит на твёрдом краю.

Широкоплечий крыс, сотник, чьи доспехи были покрыты слоем въевшейся степной пыли, протолкался к краю круга. Он тяжело сглотнул и с опаской покосился на замершую в тени лисицу.

— Так... так это правда, ведьма? — хрипло выдавил он. — Ты поди знаешь, что там за мор-то такой...

Темнуха не шевелилась. Она позволила секундам растянуться, смакуя напряжение, звенящее в сухом воздухе. Сотни пар глаз уставились на неё, ища ответ. Семена её лжи легли в благодатную почву.

— Спросите Шестикогтя, — наконец произнесла она. Её голос, мягкий и тягучий, скользнул по натянутым нервам толпы. — Отчего, вы думаете, он так безжалостно гнал вас вперёд, не позволяя ни грабить, ни спать? Отчего он вырвал вас из лагеря, пока Криволап врастал в отравленную землю?

— Мор! Гниль и мор, я говорю вам, — кивнул грач. — Чёрная слизь из...

Темнуха дёрнула левым ухом. Птица осеклась на полуслове и захлопнула клюв. Ложь — как и любой яд — убивает, если превысить дозу.

Темнуха плавно перевела взгляд на вождя. Сварт все ещё стоял у обезображенных трупов, наблюдая за её игрой. Его лапа все ещё сжимала рукоять меча, но жёсткие, набитые в драках суставы расслабились. В его суженных глазах читалась озадаченность, быстро сменяющаяся хищным пониманием.

Толпа перевела на него взгляд. Теперь её ропот был совсем иным. Звери кивали головами, хмыкали и перешёптывались, перекатывая страшные вести на языках.

Пройдёт ночь у костров и в тонких палатках. Шепотки и пересуды разнесут слух по лагерю не хуже мифической лихорадки. И смотреть на Сварта будут теперь не затравленно, зло и с кислой усмешкой. Совсем наоборот.

Темнуха чуть склонила голову набок, ловя взгляд своего господина. В тени глубокого капюшона на её губах заиграла тонкая, властная улыбка.

3 мая

Автор сделал то, что не смог сделать Джейкс: вселил в меня искреннее отвращение к хищникам и пожелание победы мирным. Потому что такое общество, с такими порядками, оно... не должно существовать, это ужасно.
Уж лучше тупые пиры Рэдволла, чем это...

Джейкс пытался сделать своих антагонистов отвратительными, но останавливался на какой-то грани. Даже такие вещи, как сбрасывание Габулом мышей в море и скармливание зверей скорпиону, её не переходят. Для меня, во всяком случае. Может быть, потому, что то насилие какое-то нарочитое, театральное, а тут оно не просто поза, оно вплетено в ткань жизни. То, что делает Сварт, для орды - норма.

Ну, такие вот мысли по поводу.

**Greedy** · 4 мая

Меланхолический Кот

Это хороший комплимент. Спасибо.

"Насилие... оно вплетено в ткань жизни" – да! Чёрт, ДА! И Джейксу даже не нужна была бы чернуха как у меня. У него уже получалось так делать. Например, момент в ЛоЛ: хищница просто проткнула вертелом брюхо сородича за горстку жареных жуков. Побольше бы такого обыденного, совсем не театрального зла, и читатель сам бы видел интерес в картонном, плоском, но понятном свете. В тех самых тупых пирах и филлерах с диббунами.

Даже не нужно было бы искать ничего положительного в "серых" хищниках, неоднозначностях, попытках понять и исправить. Не, я не против, это отличный вектор развития вселенной. Однако я выбрал иной.

Мне немного обидно, что мне не получилось передать тебе именно тёмный катарсис, триумф Темнухи и Сварта над судьбой. Однако я был к такому готов.

Могу лишь только предупредить, что дальше тьма станет только гуще. Осмелишься взглянуть?)

Изменено 4 мая пользователем Greedy

**ОКО 75** · 4 мая

Greedy

Птица Глашатай - отличается умом и сообразительностью.)) Хотя как говорится: "Жить захочешь - не так раскорячишься."))

Интересная получилась глава, особенно в той ее части где Темнуха проводит над грачом "обряд подчинения". Для искушенного читателя понятно что все это постановка и цыганские фокусы, но для зверя не посвященного все это - черное колдовство и никак иначе. Хорошо еще, что в мире Рэдволла ведьм хотя и боятся, но все таки не настолько чтобы учредить звериный аналог Инквизиции, так что лисицы-знахарки вполне фривольно себя чувствуют.

В остальном создается впечатление, что Дела у Сварта скоро пойдут в гору - орда напуганная чумой будет меньше роптать, грач как только срастётся крыло сможет на разведку летать, воду/еду/добычу высматривать...

Из интересного - ты пишешь, что Глашатай ростом примерно в половину антропоморфной лисы. Если масштабировать наших зверей до человеческих размеров то Темнуха будет ростом примерно 190 см, а ее пернатый товарищ около 1 метра в холке и с размахом крыльев 2.5–3.2 метра. А учитывая, что вороны крупнее грачей примерно на 30% то Воронье Братство из книги (с которым, я полагаю, Сварту придется столкнуться и в этой АУ) превращается в армию воздушных хищников, сопоставимых по мощи с крупными орлами реального мира. Вот такая вот занимательна математика.))

Ну а у меня на этом все.)) Спасибо за главу, вдохновения и успехов на Творческом Пути.)

4 мая

5 часов назад, Greedy сказал:

Мне немного обидно, что мне не получилось передать тебе именно тёмный катарсис, триумф Темнухи и Сварта над судьбой. Однако я был к такому готов.

Могу лишь только предупредить, что дальше тьма станет только гуще. Осмелишься взглянуть?)

Может быть, я просто обращал больше внимания на особо зацепившие меня моменты. Но интересно, возникнет ли у этих двоих кризис и конфликт? По какому принципу пойдёт история: двоим медведям в одной берлоге тесно или ворон ворону глаза не выклюет?

Ещё интересно будет ли в истории несчастный Покров, давший имя книге.

Взгляну. Надеюсь только будет не совсем уж 18+

**Greedy** · 4 мая

ОКО 75

Спасибо за пожелания и отзыв!

8 часов назад, ОКО 75 сказал:

Хорошо еще, что в мире Рэдволла ведьм хотя и боятся, но все таки не настолько чтобы учредить звериный аналог Инквизиции, так что лисицы-знахарки вполне фривольно себя чувствуют.

Хорошая идея для фанфика, хехе.

А если ещё добавить ведьмам реальную магию вообще балдеж.

8 часов назад, ОКО 75 сказал:

Из интересного - ты пишешь, что Глашатай ростом примерно в половину антропоморфной лисы. Если масштабировать наших зверей до человеческих размеров то Темнуха будет ростом примерно 190 см, а ее пернатый товарищ около 1 метра в холке и с размахом крыльев 2.5–3.2 метра. А учитывая, что вороны крупнее грачей примерно на 30% то Воронье Братство из книги (с которым, я полагаю, Сварту придется столкнуться и в этой АУ) превращается в армию воздушных хищников, сопоставимых по мощи с крупными орлами реального мира. Вот такая вот занимательна математика.))

Занимательные вычисления. Да, примерно так я это представляю (давайте забудем это дебильное гнездо миниатюрной ласточки из ЖЛ, где в нескольких сценах от этой галки порвали взрослую мышь)

Птицы это круто, при любых размерах, если они разумны. Мощь не так важна, как связь и разведка)

Меланхолический Кот

Я понимаю. Быт не всегда приятен. Особенно когда я люблю его описывать... скажем так, сочно.

5 часов назад, Меланхолический Кот сказал:

Но интересно, возникнет ли у этих двоих кризис и конфликт? По какому принципу пойдёт история: двоим медведям в одной берлоге тесно или ворон ворону глаза не выклюет?

Ооо, я очень рад что интересно! Я и сам хочу это исследовать. Планов строгих нет х)

5 часов назад, Меланхолический Кот сказал:

Ещё интересно будет ли в истории несчастный Покров, давший имя книге.

Обязательно!

5 часов назад, Меланхолический Кот сказал:

Надеюсь только будет не совсем уж 18+

Я тоже.

**Greedy** · 6 часов назад

Глава 4. Вес воды

В первую ночь имя Талого Брода шло от костра к костру шёпотом. Оно пробиралось под войлочные пологи, цеплялось за дым, оседало на краях кружек вместе с серой пылью. Звери произносили его вполголоса, словно одно название покинутой деревни могло принести в лагерь мор, о котором каркал Глашатай.

Темнуха сидела возле своей маленькой жаровни, поджав под себя одну ногу. Угли дышали тусклым багрянцем. От них пахло можжевельником, горькой полынью и опалённой глиной. Чуть поодаль темнела громоздкая фигура Глашатая. Раненое крыло было туго примотано к боку, здоровое он распустил над лисицей, отгораживая её от сухого ночного ветра.

У ближайшего костра спорили.

— Брешет птица, — сипел старый крыс с изъеденным ухом. — Я воду из Талого Брода пил. Сладкая была. С песочком, правда, но там вечно песок.

— Когда пил-то? — отозвалась невидимая за его плечом хорьчиха.

— Луну назад.

— Вот и помалкивай. За луну любой колодец протухнет.

Кто-то нервно хохотнул. Смех вышел коротким и тотчас захлебнулся. По кругу передали бурдюк, но каждый прежде нюхал горлышко, щурился в тёмную глубину и лишь затем делал маленький глоток. Один молодой горностай вовсе отказался пить, пока его десятник не приложился первым.

Глашатай шевельнулся. Жёсткие перья с сухим шелестом прошлись над капюшоном Темнухи.

— А я ведь про песок ничего не говорил, — тихо заметил он.

— До утра скажут, что песок шевелился, — отозвалась лисица.

Через два костра тощий обозник клялся соседям, будто накануне выступления видел у старого колодца полёвку с чёрными дёснами. Его перебивали, требовали описать пятна, спрашивали, почему он молчал. Обозник мялся, путал дни, но с каждым новым вопросом вспоминал всё больше. Под конец полёвка уже шаталась, пускала зелёную пену и просила не подпускать к воде детёнышей.

Темнуха слушала, медленно проводя когтем по гладкому боку костяного флакона. Ложь ещё была молодой. Её тонкие корни только нащупывали щели между чужим страхом, памятью и желанием оправдать собственные страдания. До рассвета любой из спорщиков мог выдернуть её из земли одним удачным вопросом.

Никто такого вопроса не задал.

Ночь остыла. Казнённые лежали там, где их оставил Сварт. Звери отворачивались от двух изломанных тел посреди стоянки и придвигались к огню. От высохшей на земле крови тянуло железом и солью.

Перед сном у шатра Сварта оставили связку чеснока и кривой оберег из двух скрещённых косточек. Дар спасённого. Или плата, чтобы вождь и дальше чуял мор прежде остальных.

Темнуха увидела его, когда огни уже гасли, и едва заметно улыбнулась.

***

К утру у мора появились свидетели.

Пока орда сворачивала палатки и грузила скарб, костлявая ласка рассказывала, что собственными глазами видела чёрную слизь на воде у Серой Ленты. Вчера она высмеяла Глашатая громче всех. Теперь вокруг неё теснился десяток слушателей, а слизь в её рассказе тянулась за брошенным камнем, будто живая.

Двое рабов отказались брать флягу старого крыса с изъеденным ухом, когда разнеслось, что луну назад он наполнял её у Талого Брода. Крыс клялся, что с тех пор трижды промывал сосуд и носил в нём только обозную воду. Надсмотрщик сначала избил рабов древком копья, затем сам побрезговал прикоснуться к фляге и велел бросить её в огонь. Старая кожа долго чадила, распространяя тяжёлую вонь. Толпа отшатнулась от дыма. Кто-то выкрикнул имя Вулпаза.

Когда колонна двинулась, слух отправился вместе с ней.

Северная пустошь осталась прежней. Белое солнце с утра навалилось на плечи, точно раскалённый жернов. Пыль скрипела на зубах. Тележные оси визжали без смазки, а под ободьями колёс лопались сухие комья земли. Те же измождённые самки прижимали к себе детёнышей. Те же рабы валились в постромках. Тот же кислый запах голодного пота плыл над ордой.

Изменился ропот.

Вчера имя Сварта бросали сквозь зубы вместе с проклятиями. Сегодня у передней телеги широкий крыс с перевязанным плечом доказывал товарищам, что Шестикоготь нарочно не дал войску задержаться у кротовьих нор.

— Мы ещё злились, помните? — говорил он. — А он знал. Потому и гнал. Криволап бы остался дань считать, пока брюхо не раздуло.

— Откуда Сварт мог знать? — буркнул кто-то.

Крыс замялся всего на миг и опасливо покосился назад, туда, где чёрная фигура Темнухи замыкала колонну.

— У него ведьма есть.

Этого оказалось достаточно.

К полудню в рассказах Сварт уже посылал тайных разведчиков к Талому Броду. После короткого привала выяснилось, что разведчики вернулись слепыми, но успели прошептать вождю о заразе. Ближе к вечеру один пьяноватый десятник уверял, будто сам стоял рядом, когда Шестикоготь приказал немедленно сниматься. Никто не напомнил ему, что в ту ночь он лежал без чувств под винной бочкой.

Глашатай шагал возле Темнухи, тяжело переставляя когтистые лапы. Время от времени он выкрикивал какую-нибудь похабную прибаутку, но о море больше не упоминал. Лисица не велела. Ложь уже обходилась без своего создателя.

На дневном привале к Сварту подтащили старую самку-крысу, упавшую возле передних телег. Двое солдат волокли её прямо к возвышению, где вождь сверял путь с сотниками. Самка не просила воды. Она целовала пыль у его сапог и благодарила за спасённых внуков. Сварт смотрел на неё тяжело, исподлобья. Потом велел дать один глоток и убрать с дороги.

Темнуха заметила, как после этого выпрямились спины ближайших воинов. К закату страх сделал то, чего не смогли плети. Отстающих поднимали соседи. Опрокинувшуюся телегу поставили на колёса прежде, чем подоспел десятник. Никто не хотел, чтобы медленная смерть из оставленных земель настигла их в пустоши.

И всё же шаги становились короче.

У одной из раздаточных телег опустело последнее ведро обычного пайка. Дно бочки отозвалось на черпак сухим деревянным стуком. Обозник прикрыл её промасленной тряпицей и соврал очереди, что остальное выдадут вечером. Звери разошлись, косясь на него красными глазами. Две опечатанные бочки вождя ещё лежали под брезентом на последней телеге, окружённые личными рубаками Сварта. К ним не подпускали даже сотников.

Темнуха слышала этот стук ещё долго. Стук пустой бочки бил по её мыслям мерно, как погребальный барабан.

Она подарила орде причину терпеть. Причины жажду не утоляли.

Когда солнце легло на край пустоши, колонна остановилась. Звери падали там, где с них снимали упряжь. Костры разводили вяло: варить было почти нечего, а дым сушил горло сильнее ветра.

Темнуха устроилась у низкого валуна на самом краю лагеря. Глашатай тяжело опустился рядом и вытянул больное крыло.

— Осторожнее, — проворчал он. — Эта штука у меня одна. В смысле, вторая. Но первой сейчас толку ещё меньше.

Лисица разрезала потемневшую холщовую обмотку. Под тканью перья слиплись от пота и старой крови. Она отвела их в стороны, нащупывая кончиками пальцев утолщение над переломом. Кость схватывалась ровно. Ещё несколько дней — и можно будет снять жёсткую шину.

Грач внимательно следил за её лицом одним круглым глазом.

— Ну? — не выдержал он.

— Срастётся.

— Вот беда-то, — пробормотал Глашатай.

Темнуха подняла взгляд. Птица вытянула шею и щёлкнула клювом, собираясь с духом.

— Зря стараешься, ведьма. Подниму оба крыла — только пыль от меня и увидишь. Небо большое. Там твой посох коротковат.

Её пальцы продолжали спокойно разминать сустав. Глашатай ждал удара, угрозы или хотя бы болезненного нажима. Не дождался.

— Знаю, — сказала Темнуха.

— Знаешь, — повторил он и недоверчиво склонил голову. — И всё равно лечишь?

Лисица взяла свежую полоску полотна.

— Пленный с перебитым крылом стоит столько же, сколько цепь на его шее. Мне нужен Глашатай.

— Который сможет улететь.

— Который однажды решит, куда лететь.

Грач притих. Его здоровое крыло опустилось, перестав ловить вечерний ветер. Темнуха затянула новую обмотку и закрепила узел. Несколько мгновений птица разглядывала её, затем отвернулась к лагерю.

— Странные у тебя повадки, — буркнул он. — Наземные держат всё, до чего дотянутся. За горло, за хвост, за кошель. А ты отпускаешь поводок раньше, чем зверь перестал кусаться. Или даже не начинал.

— Потому меня и не кусают дважды.

Глашатай фыркнул, но ответить не успел. На белой обмотке его лапы опустилось крошечное крылатое существо. Тонкие ноги, прозрачные крылышки, вытянутое брюшко.

Грач смахнул его и прищурился.

— Комар.

Темнуха уже подняла морду к ветру. Вечерняя пустошь пахла пылью, горячим камнем, остывающим железом. Под этими привычными слоями лежал другой запах — настолько слабый, что стоило ветру дрогнуть, и он исчезал. Сырость. Прелая кора. Живая зелень.

Лисица встала. С минуту она не двигалась, позволяя ветру пройти вдоль усов и коснуться влажного носа. В темнеющем воздухе над лагерем кружило больше мошкары, чем вчера. Насекомые тянулись с юга, против последнего жара дня.

— Ты куда? — спросил Глашатай.

Темнуха сняла с плеча тёмный плащ и свернула его поверх своей поклажи. Под ним остались лёгкая, плотно облегающая рубаха и широкие тёмные штаны, стянутые ремнями у щиколоток. Она взяла лук, колчан, нож, пустой бурдюк и широкий тёмный платок.

Затем опустилась на камень и принялась развязывать сапоги. Кожа задубела от пота и пыли. Ремни не хотели поддаваться, но один за другим выпустили её голени. Темнуха стянула первый сапог, затем второй. Вечерний воздух прохладой лёг на чёрную шерсть. Она расправила пальцы. Широкие, огрубевшие подушечки без боли приняли шершавый камень.

Глашатай переводил взгляд с сапог на неё.

— А это ещё зачем?

— Они шумят.

Лисица связала сапоги ремешками и перекинула через плечо так, чтобы тяжёлые голенища лежали вдоль спины. Встав, она перенесла вес с пятки на носок. Пальцы сами нашли мелкие выемки в камне, когти мягко царапнули поверхность.

Без высоких сапог её походка изменилась. Исчез тяжёлый размеренный стук, которым ведьма рассекала толпу. Земля поднялась ближе. Каждый уклон, трещина и остывший за день камешек заговорили с ней через подушечки лап.

Темнуха посмотрела в сторону юга. Там лежала ночь. В ней не было ни приказов Сварта, ни шёпота орды, ни чужого имени, которое следовало носить с достоинством. Один шаг — и лагерь за спиной сделался просто россыпью тусклых огней.

— Если не вернёшься, — начал Глашатай, — я, пожалуй, возьму вон тот мешок с мясом. В память о тебе.

— Возьмёшь — второе крыло срастётся неправильно.

— Узнаю свою госпожу.

Темнуха повязала платок на голову, хотя он почти не скрывал белых татуировок, и сошла с камня.

Через несколько шагов тьма приняла её.

***

Поначалу след был лёгким.

Ветер ровно тянул с юга. Пустошь быстро отдавала накопленный жар ночному небу. Днём эти камни прожгли бы кожу сквозь подошвы, сейчас под босыми лапами они хранили приятное сухое тепло. Темнуха двигалась коротким быстрым шагом, затем перешла на бег.

Сапоги мерно покачивались за спиной. Пустой бурдюк был почти невесом. Лук не мешал привычным движениям плеч. Она огибала колючие кусты, перепрыгивала трещины, скользила между валунами, и земля послушно ложилась под ступни.

С каждым вдохом ночь раскрывалась слоями. Горячая пыль пахла известью, камни — накопленным за день солнцем. Позади тянулся слабый дух кожи от связанных сапог, ближе держались соль собственного пота и горечь оружейного масла на тетиве. Южный ветер приносил нечто холодное, чужое пустоши, но всякий раз уносил прежде, чем Темнуха успевала распознать его.

Глаза уже привыкли к темноте. Камни проступали бледными спинами, трещины чернели между ними, колючие кусты растопыривали по земле длинные тонкие тени. Далеко впереди иногда вспыхивала серебряная точка, но всякий раз оказывалась слюдяной жилкой или крылом ночного насекомого.

Подушечки её лап давно утратили детскую мягкость. Камень, песок и холодные полы чужих шатров за многие годы выдубили их лучше любой кожи. Острые крошки щебня лишь щекотали огрубевшую плоть. Там, где грунт делался рыхлым, пальцы широко расходились, удерживая тело на склоне. На гладкой плите когти находили тончайшую трещину прежде, чем она успевала её увидеть.

В лагере Темнуха казалась выше собственного роста. Сапоги, плащ, белые знаки на чёрной морде — всё поднимало вокруг неё стену. Здесь стен не осталось. Ночь касалась шерсти. Ветер свободно скользил между пальцами. Пыль выжималась тёплыми облачками из-под каждой упругой поступи.

Открытая ночь наполняла грудь прохладой, похожей на первый глоток после долгой жажды.

За первым каменистым кряжем воздух сделался влажнее. Темнуха спустилась в широкую ложбину, заросшую сухим тростником. Стебли шуршали о её штаны, цеплялись за рукава. Запах воды стал сильнее.

Она ускорила шаг. На дне ложбины чернело длинное пятно. Лисица опустилась на колено и вонзила пальцы в рыхлую землю. Верхний слой оказался холодным. Под ним лежала лишь белая, слежавшаяся глина.

Высохший ручей.

Темнуха втянула воздух над самой глиной. Пахло старым илом, высохшими водорослями и пылью, забившей мёртвое русло. Не было ни свежей горечи корней, ни холодного каменного духа бегущей воды.

В темноте белая глина поблёскивала, обманывая глаз подобием лунной ряби. Темнуха провела по ней пальцами. Тусклый блеск рассыпался сухой крошкой.

Темнуха прошла вдоль русла. Нашла округлые камни, полосы старого ила, тонкие корни, давно обглоданные жаждой. Вода бывала здесь весной. Теперь русло пахло памятью о ней.

Ветер переменился и ударил с востока. Запах зелени исчез. Лисица замерла среди мёртвого тростника. Впереди не было ничего, кроме тёмных складок земли. Позади лагерь уже не светил на горизонте. Если орда выступит на рассвете, её следы растопчут сотни лап и колёс, но найти саму колонну в однообразной пустоши можно будет лишь по пыли. К полудню ветер сотрёт и её.

Темнуха закрыла глаза. Ночь жила вокруг неё мелкими звуками. Шелестел тростник. Где-то под камнем скреблось насекомое. Далеко справа коротко вскрикнула ночная птица. Лисица стояла неподвижно, пока собственное дыхание не перестало мешать.

Потом услышала тонкий непрерывный звон.

Мошкара.

Она шла восточнее ложбины плотным, едва различимым облачком. Темнуха выбралась из русла и повернула следом. Ветер снова коснулся морды. На этот раз сыростью потянуло сбоку.

Дальше путь пересёк осыпь. Камни ворочались под лапами и норовили уехать вниз. Темнуха убрала когти, позволяя широким подушечкам плотнее ложиться на поверхность. Несколько раз гравий с шорохом уходил из-под пяток. Один острый край прочертил тонкую линию по внешней стороне ступни, оставив на чёрной шерсти тёмную росинку крови. Лисица даже не остановилась.

За осыпью земля пошла под уклон. Сначала среди серого щебня показался один пучок жесткой травы. Затем второй. Низкий куст задел её колено гибкой живой веткой. Под босыми лапами всё чаще попадались участки плотного грунта, прохладного и чуть пружинящего.

Ветер принёс смолу. Следом проступили сырой грибной дух, терпкая кора, мокрый мох и горечь раздавленного папоротника. Уши поймали шорох листвы, совсем иной, чем сухое трение тростника. Воздух коснулся усов прохладной тяжестью.

Зрение выхватывало всё новые признаки жизни. Бледные изнанки листьев вздрагивали среди темноты. На траве вспыхивали капли росы. Между стволами бесшумно скользнула крупная ночная бабочка. Только тогда Темнуха подняла взгляд.

Небо впереди посерело. Темнуха спустилась с очередного холма и остановилась. За полосой редких кустов лежала тьма другого рода. Она поднималась от земли стеной, неровной, зубчатой, пронизанной шелестом тысяч листьев. Лес.

Лисица долго смотрела на него. Потом медленно подняла одну лапу и ступила с пыльной пустоши на чёрную почву. Мягкий перегной промялся под подушечками. Земля обняла пальцы прохладной влажной тяжестью. Между когтями легли сосновые иглы, кусочки коры и прошлогодний лист. Темнуха перенесла вес вперёд, и ступня погрузилась глубже, оставляя отчётливый след.

Она выдохнула.

Лес пах так густо, что после пустоши кружилась голова. Смола, грибы, мокрый мох, горечь папоротника, прелая древесина. Каждый вдох обещал воду ещё прежде, чем послышался её голос.

Ручей бежал в неглубокой каменной складке. Не жалкая лужица и не тонкая сочащаяся жила — чистый быстрый поток шириной в несколько шагов. Он перекатывался через тёмные камни, пенился под корнями и уходил на запад вдоль опушки.

Темнуха вошла в него прямо так, в одежде. Холод схватил лапы до щиколоток, затем поднялся выше, когда она ступила в глубокое место. Грязь мягко разошлась между пальцами. Течение смыло въевшуюся пыль и розоватую каплю крови. Лисица опустилась на колени у берега, погрузила ладони и напилась.

Вода была такой холодной, что заболели зубы. Она отдавала камнем, корнями и железом. После тёплой тины обозных бочек вкус казался почти жестоким.

Утолив жажду, Темнуха принялась за работу. Она прошла вдоль ручья вверх по течению. Берег оставался твёрдым. В двух местах к воде можно было подвести телеги. Старая колея уходила на север, огибая осыпь по широкому сухому руслу. Темнуха ночью срезала путь прямо через камни, но обозу такой крюк был безопаснее. Подлесок возле опушки был редким, колёса пройдут, если выслать вперёд зверей с топорами. Следов большого войска лисица не нашла. Попадались отпечатки мышиных лап и старое кострище с размокшей золой. Небольшое поселение могло быть поблизости, но дымом не пахло, свежих засек и сторожевых меток не было.

Поток не мелел. Он принимал ещё два ключа, вырывавшихся из-под корней. Даже тысяча глоток не выпьет его за один вечер.

На старой поляне Темнуха увидела яблоню. Дерево выросло кривым, придавленным ветрами. Его ветви клонились к земле под мелкими дикими плодами, зелёными с бурым румянцем. Для лисицы каждое яблоко помещалось в одной ладони. Она сорвала одно, провела большим пальцем по шершавой кожице и впилась зубами.

Кислый сок свёл скулы. Мякоть была твёрдой, терпкой, с горьковатым привкусом косточек. Темнуха съела плод до самого огрызка.

Вторая добыча сама выдала себя тяжёлым хлопаньем крыльев. Из травы у дальнего края поляны взвился толстый фазан. Его бронзовая грудь на миг вспыхнула в рассветном свете. Темнуха уже держала лук. Тетива сухо щёлкнула. Птица перевернулась в воздухе и рухнула в папоротник.

Фазан ещё бился, когда лисица наступила ему между крыльев. Под босой лапой ходила горячая жизнь. Темнуха быстрым движением перерезала горло и дождалась, пока дрожь утихнет. Кровь просочилась сквозь перья, густо покрыла пальцы и смешалась с чёрной землёй.

Она вымыла нож, наполнила бурдюк до отказа и заткнула горлышко. Пять крупных яблок связала в снятый платок. Фазана подвесила за лапы к короткому обломку ветви, уложив его поперёк плеч. Сапоги пришлось перевесить ниже, к поясу. Мокрый бурдюк лёг через другое плечо, тяжело придавив ремень к груди.

Темнуха выпрямилась. Ноша сразу потянула назад и вниз. Перед ней лес уходил на юг, прохладный, зелёный, полный воды. За спиной лежала пустошь.

Можно было не возвращаться.

Мысль пришла спокойно. Никто не стоял у опушки с цепью. Никакая клятва не связывала её со Свартом. Выпитый вместе кубок закрепил союз двух воль. Её серебро не стало ей же ошейником. Она могла пойти вдоль ручья, найти заброшенную нору или деревню, переждать жару, затем выбрать себе нового вождя, новый двор, новую войну. Или больше никогда не выбирать чужого имени.

Темнуха сняла с пояса один сапог и задумчиво провела пальцами по грубой коже. Стоило обуться, повернуть вдоль ручья — и следы затеряются среди травы. В памяти поднялся Сварт из багрового полумрака расщелины: без возвышения, без стали, с обнажённой изуродованной лапой на её пальцах. Сухое, вырванное из горла «да». Взгляд, который не отступил от её собственного даже тогда, когда сотни глаз ждали от него слабости.

Ей хотелось увидеть, как он коснётся холодного бурдюка. Как начнёт искать изъян в её расчёте. Как ощетинится, поняв, что ведьма знает о его войске нечто, чего не заметил он сам. Хотелось заставить его сделать шаг, который одному показался бы безумием.

И хотелось просто увидеть его.

Любовь подходила Темнухе так же мало, как белая свадебная ткань. Слово было мягким, затёртым чужими песнями, пахло воском и цветами. Но другого имени для силы, потянувшей её обратно в пустошь вместе с водой, мясом и будущим, она не нашла.

Лисица привязала сапог на место.

Путь назад оказался тяжелее.

Бурдюк бил по боку при каждом шаге. Фазан раскачивался на плечах, пачкая рубаху свежей кровью. Узел с яблоками тянул к земле. Сапоги теперь казались вдвое тяжелее, чем ночью.

Темнуха не сбросила ничего.

Рассвет вернул земле краски. Серый камень отливал ржавым, фазаньи перья горели бронзой, дикие яблоки зеленели в платке у бедра. Впереди сухие кряжи лежали один за другим, и каждый казался дальше предыдущего.

Она вышла на серую землю, когда солнце уже поднялось над лесом. Прохладная грязь быстро подсохла на шерсти тёмной коркой. Между пальцами остались хвоя и мелкие листья. На камнях вода из бурдюка с каждым толчком отвечала глухим плеском — весомый, живой звук среди сухого мира.

С каждым часом её след делался всё гуще. Фазан пах горячей кровью и мокрым пером, яблоки били в нос кислой зеленью, бурдюк отдавал сырой кожей и холодным камнем. Темнуха несла на себе цвет и запах места, которого орда ещё не видела.

Уходила она быстрой чёрной тенью. Возвращалась медленно, согнувшись под выбранной ношей. К полудню впереди показалась пыль лагеря.

***

Стража заметила её издалека. Сначала у крайней телеги поднялась одна голова. Потом другая. К тому времени, когда Темнуха подошла к первым кострам, вдоль прохода уже стояли звери. Они смотрели на мокрый бурдюк, на яблоки, на тяжёлую птицу. Ноздри жадно раздувались, ловя незнакомый запах листьев и свежей крови.

Никто не посмел приблизиться.

Лагерь не снялся. Телеги стояли нагруженными, палатки наполовину свёрнутыми. Надсмотрщики ругались без прежней уверенности, а сотники то и дело поглядывали на шатёр Сварта. Сотники твердили, будто орда пережидает белое полуденное пекло. Темнуха видела другое: узлы на поклаже затянули ещё утром, но приказа выступать так и не дали.

У её валуна Глашатай встрепенулся.

— Вернулась! — гаркнул он на весь край стоянки. — А я уже тюк с мясом начинал клевать!

Его взгляд упал на фазана.

— Это мне?

Темнуха прошла мимо.

— Я всё равно первым увидел! — крикнул он ей вслед.

Возле главного шатра стояли пятеро личных головорезов Сварта. Ни один не улыбнулся. Старший откинул полог прежде, чем Темнуха успела поднять лапу.

Внутри пахло потом, маслом для оружия и острым духом злости. Сварт стоял над низким походным столом. На нём лежала грубая карта, придавленная кинжалом и пустой чашей. Вождь не снял нагрудника. Ремни левой перчатки были затянуты неровно, один конец болтался у запястья. На ковре валялись две сломанные тростниковые палочки, которыми отмечали путь. Видимо, однажды расстояние не сошлось с желанием хозяина.

Темнуха ступила на край ковра.

— Приветствую, мой господин.

У входа толпились трое сотников. Сварт вскинул голову. Его взгляд прошёл по босым, покрытым грязью лапам Темнухи, по бурдюку, фазану, яблокам. На мгновение жёсткая морда стала неподвижной.

— Вон, — бросил он сотникам.

Те исчезли так быстро, что полог ещё качался, когда Темнуха подошла к столу. Она сняла с плеч фазана и швырнула его на карту. Тяжёлая птица ударилась о дерево, закрыв почти весь стол распахнутыми крыльями. Несколько бронзовых перьев прилипли к пятну крови. Следом легли яблоки. Последним Темнуха опустила бурдюк. Стол жалобно скрипнул под всем весом добычи.

Сварт смотрел на неё.

— Где ты была?

— На юге.

— Это я вижу.

Его голос был тих. Темнуха услышала, как когти здоровой лапы царапнули край стола.

— Мои часовые потеряли тебя ещё до полуночи. На рассвете я послал двоих по следу. Они вернулись с пустыми лапами.

Лисица сняла сапоги с пояса и поставила рядом с собой. С голенищ осыпалась сухая серая пыль, набившаяся ещё в лагере. Чёрная лесная земля осталась на её лапах.

— Искали плохо.

Сварт резко обошёл стол. Он остановился так близко, что металлический край нагрудника почти коснулся её груди.

— Я решил, что ты ушла.

Слова прозвучали глуше предыдущих. В них не было угрозы, и оттого они обнажали больше, чем ему хотелось. Темнуха подняла на него глаза.

— Я уходила.

Зрачки Сварта сузились. Лисица выдержала паузу, затем положила ладонь на бурдюк.

— И вернулась.

Хорёк шумно втянул воздух. Запах леса, казалось, только сейчас пробился к нему сквозь пот и железо: мокрая земля, кислинка яблока, свежая птичья кровь. Его нос дрогнул.

Он отступил к столу и взял один плод. Повертел в пальцах, провёл когтем по бурой кожице, понюхал. Затем развязал горлышко бурдюка и плеснул немного воды в чашу.

Вода ударила о металл звонко и чисто. Сварт отпил. Холод заставил его челюсти напрячься. Он сделал второй, более долгий глоток и поставил чашу.

— Где?

Темнуха отодвинула крыло фазана и провела грязным пальцем по карте. На грубой ткани осталась чёрная полоса.

— За каменистым кряжем и осыпью. Сначала сухое русло. Лес тянется на запад и восток, края я не видела. По опушке идёт ручей. Выше в него входят два ключа.

— Телеги пройдут?

— В обход осыпи. Сухое русло выводит к старой колее. Путь длиннее моего, зато колёса пройдут. Топоры понадобятся только у опушки.

— Чьи следы?

— Мышиные. Несколько дней им. Старое кострище. Большого отряда нет.

— Или он хорошо прячется.

— Тогда он прячется голодным. Дыма я не чуяла, свежих порубок нет.

Сварт сдвинул яблоко в сторону и упёрся ладонями в стол.

— Сколько идти?

— Мне налегке потребовалась большая часть ночи туда и утро обратно.

Его взгляд снова опустился на её лапы. Грязь высохла на чёрной шерсти до самых колен. На внешней стороне одной ступни темнела тонкая царапина. Между пальцами застряла сосновая игла. Шестикоготь заметил всё.

— Орда не лиса, — сказал он.

— Поэтому выступит после зноя. Передние сотни увидят ручей до полуночи, обоз подойдёт следом.

— Они не дойдут.

— Сейчас — нет.

Темнуха развязала платок с яблоками и высыпала остальные плоды на стол. Один покатился к краю, но Сварт поймал его шестипалой перчаткой.

— Вскрой резерв, — произнесла она. — Дай полный паёк. Напои досыта. Лишнее с телег брось здесь.

Сварт медленно выпрямился.

— Досыта.

— Да.

— В последней телеге две опечатанные бочки. В мешках еды на один нормальный день. На три, если выдавать так, как сейчас.

— Через три дня ты возглавишь лишь оружие и мешки. Звери останутся в пустоши.

Шерсть на загривке хорька поднялась.

— Не учи меня вести войско, ведьма.

Темнуха не отвела взгляда.

— Тогда взгляни на него.

Снаружи закашлялся кто-то из охраны. Далеко, у обозов, протяжно закричал детеныш. Крик быстро оборвался слабым всхлипом.

Сварт дёрнул ухом.

— Я уже третью неделю тащу этот сброд через пустошь, — процедил он. — Я знаю, сколько они могут пройти.

— Ты знаешь, сколько они могли пройти вчера. Сегодня обычный водяной паёк уже кончился. Завтра твой резерв некому будет тянуть.

Сварт едва заметно повёл плечом, словно под нагрудником кольнуло остриё.

— Кто сказал?

— Дерево на дне бочки.

Он оттолкнулся от стола и начал мерить шатёр шагами. Тяжёлые сапоги вдавливали в ковёр комья принесённой ею грязи. Хорёк остановился у входа, вернулся, ткнул когтем в нарисованный кряж.

— Если осыпь задержит телеги?

— Воду и еду понесут в животах. Самое нужное — на спинах. Остальное сгорит здесь.

— Если ручей пересохнет ниже по течению?

— Он принимает ключи выше опушки. Я прошла вдоль воды.

— Если за лесом стоит чужая стая?

— Сытая орда разорвёт её. Голодная не дойдёт и до боя.

Сварт стиснул зубы. Следующее возражение заставило его челюсть шевельнуться, но так и не прозвучало. Темнуха подошла ближе. От фазана, яблок и мокрого бурдюка густо пахло её правотой.

— Ты сохранил припасы, — тихо сказала она. — Теперь потрать их вовремя.

Шестикоготь поднял глаза. Между ними оставалось меньше шага.

— А если ты ошиблась?

— Тогда отмучаемся быстрее.

Уголок его рта дёрнулся.

— Хорошая ставка.

— Достаточно большая для нас двоих.

Он ещё мгновение смотрел на неё, затем резко откинул полог.

— Сотников ко мне! Обозных старших тоже! Живо!

Лагерь вздрогнул от его рёва. Командиры сбежались, звеня оружием. Сварт вышел из шатра и встал на перевёрнутый ящик. Его голос разнёсся над стоянкой, тяжёлый, рубленый, не оставляющий места вопросам.

— Вскрыть последние бочки! Первым — воинам передних сотен и тем, кто тянет телеги. По одному полному ковшу, потом второй круг. Детёнышей поить отдельно. Кто полезет без очереди — сломать лапы и оставить здесь. Выдать мясо и сухари. До спада жары — жрать и лежать. Потом снимаемся и идём до воды!

Сварт повернул голову к Темнухе.

— Доведёшь?

Лисица склонила голову ровно настолько, чтобы поклон увидели стоявшие вокруг командиры.

— Доведу, мой господин.

Секунду орда молчала.

Затем стоянка взорвалась.

Радостный вой прокатился от шатра к обозам. Звери вскакивали, обнимали соседей, размахивали кружками. Кто-то упал на колени и заревел имя Сварта. Крик подхватили сотни глоток.

— Шестикоготь! Шестикоготь ведёт к воде!

Темнуха осталась в тени полога. Никто не произнёс её имени. Правильно. Сварт не повторил её слова — вождь превратил их в приказ, распределил очередь, время и движение. Ведьма дала ему лезвие. Полководец нашёл ему рукоять.

У бочек уже началась драка. Десятники образовали живую стену, размахивая плетями. Двое крыс навалились на кран первой бочки прежде, чем выбили пробку, и получили древками в морды. Молодой хорёк попытался проползти под телегой с котелком. Его вытащили за хвост. Гул быстро сделался опасным, рваным.

Сварт спрыгнул с ящика.

— Первую сотню — цепью вокруг воды! — рявкнул он. — Кружки держать перед собой! Обозники наливают, десятники считают!

Глашатай взобрался на крышу телеги. Его чёрная фигура с красной лентой сразу поднялась над головами.

— Слышали вождя, земляные черви! — загремел он голосом Сварта, таким похожим, что первые ряды послушно вскинули кружки и попятились в строй. — По одному ковшу! Полезешь дважды — ведьма велела отрубить морду и пришить к заднице!

Лишь через удар сердца бойцы поняли, чей клюв выкрикнул приказ.

По толпе прокатился нервный хохот. Натянутая ярость ослабла, звери начали выстраиваться, прижимая кружки к груди.

Сварт застыл возле телеги. Здоровая лапа легла на рукоять меча. Его взгляд поднялся к чёрной птице, задержался на красной ленте и нашёл Темнуху в тени полога.

Она не улыбнулась. Не отвела глаз.

Первую пробку выбили. Вода хлынула в подставленное ведро, прозрачная, с редкими крошками дерева. Орда издала общий стон.

Сварт убрал лапу с меча.

Он прошёл вдоль очереди, одним присутствием удерживая её ровнее любого частокола. Замечал слабые места, переставлял десятников, велел открыть вторую точку раздачи, отослал четверых солдат к запасам еды. Его злость обрела привычную форму и стала инструментом.

Темнуха смотрела на него и чувствовала, как под засохшей грязью ещё хранится прохлада лесной земли.

Пока Сварт удерживал порядок у телег, Темнуха вернулась в шатёр. Она сняла лук, вытерла с ножа засохшую фазаньую кровь и опустилась на ковёр возле приоткрытого полога, оставив грязные лапы вытянутыми перед собой.

Сон пришёл быстро, но остался чутким. Сквозь него проходили плеск воды, счёт десятников, стук кружек и голос Сварта. Каждый раз, когда он отдавал новый приказ, уши лисицы поворачивались к выходу. Очередь не ломалась. Вождь держал её без помощи ведьмы.

Темнуха позволила глазам закрыться снова.

***

Когда первые звери напились и легли в тени телег, лагерь наполнился другим запахом. Резали ремни на мешках, ломали солёное мясо, раздавали сухари. Голодные глотали слишком быстро, давились и всё равно тянулись за следующим куском. Десятники ходили между рядами, пинками заставляя самых жадных остановиться.

До выступления оставалось несколько часов. Сварт вернулся в шатёр, мокрый от пота и ещё более мрачный. Он сорвал железную перчатку с левой лапы и бросил на стол рядом с яблоками. Пальцы дрожали от напряжения, но голос оставался ровным.

— Позовите жену.

Один из телохранителей исчез за пологом. Темнуха сидела на низком сундуке, вытянув перед собой босые лапы. Кожа на подушечках гудела приятной глубокой усталостью. Засохший чернозём стягивал шерсть. Она неторопливо очищала когтем прилипшую к пальцу сосновую иглу.

Голубика появилась через несколько минут. За дни марша она похудела. Мягкие щёки впали, тяжёлые золотые цепи исчезли, а праздничный шёлк сменился простой дорожной рубахой под выцветшей синей накидкой. От прежнего наряда остались два тонких браслета и бисерная лента на вороте. Голубика держалась ниже ростом, чем была: плечи сведены, уши прижаты. Однако вошла без прежнего оцепенения. Быстро оценила стол, окровавленного фазана, сидящую Темнуху и пустые руки Сварта.

Голубика поклонилась Сварту.

— Господин.

Затем, после короткой заминки, повернулась к Темнухе и склонилась снова, едва заметно дрожа.

Сварт взял фазана за шею и бросил к её лапам.

— Ощипать. Выпотрошить. К вечеру зажарить.

Голубика подхватила птицу прежде, чем та коснулась ковра. Её вес заставил хрупкую хорьчиху пошатнуться.

— Да, господин.

Она прижала добычу к груди. Бронзовые перья закрыли половину её тонкого тела. Сварт протянул здоровую лапу за яблоком. Рукав его рубахи натянулся на предплечье, и Темнуха увидела шов.

Разрыв стянули грубо, крупными стежками, зато крепко. В льняную нить через равные промежутки был вплетён мелкий синий бисер. Такой же украшал ворот и лапки Голубики. На одном из её браслетов зиял распущенный край.

Темнуха отвлеклась от грязных когтей. Сварт откусил яблоко. Кислый сок блеснул на красноватых зубах. Его взгляд скользнул по мордочке лисицы и задержался там ровно настолько, чтобы она поняла. Он заметил.

— Девчонка оказалась полезнее, чем выглядела, — сказал он, разжёвывая твёрдую мякоть. — Латает рубахи. Следит, чтобы ремни на доспехах не рассыхались. И не сдохла даже в дороге.

Голубика ещё ниже опустила голову. Похвала была скудной, почти презрительной. Темнуха всё равно почувствовала её, точно занозу под когтем.

Она провела ночь одна в пустоши и притащила на плечах воду, мясо, дорогу к будущим завоеваниям. Голубике хватило иглы, нескольких бусин и умения оставаться живой. Сравнение было глупым. Занозе, впрочем, не прикажешь. Она всё равно сидела под когтем. Темнуха не могла отвести взгляд от синего бисера на его рукаве.

Голубика наклонилась за бурдюком. Жилистая лапа Темнухи сомкнулась на её запястье. Хорьчиха вздрогнула. Фазан качнулся в другой руке, задев перьями пол.

— Птицу бери, — тихо сказала лисица. — Вода останется здесь.

— Я хотела отнести её к столу, — прошептала Голубика.

— Она уже у моего стола.

Темнуха отпустила её и подтянула к себе пустой медный таз, стоявший возле умывального кувшина. Край протяжно прошёлся по ковру. Снаружи всё ещё выкрикивали имена тех, чья очередь подошла к бочкам.

Лисица развязала бурдюк. Сварт прислонился плечом к центральному столбу шатра. Яблоко осталось в его лапе. Взгляд стал внимательным, тяжёлым.

Темнуха подняла бурдюк обеими руками и вылила воду в таз. В пустоши за такой объём убивали. Чистая родниковая вода билась о медь прозрачной ледяной струёй, вспыхивая в полумраке. Лисица не остановилась, пока кожаный сосуд не обмяк. Последние капли упали по одной, каждая звонче предыдущей.

Снаружи звери стояли в цепи ради полного ковша. Эту воду Темнуха нашла, ступая по земле босыми лапами и принесла на собственной спине. Она могла потратить её на грязь между пальцами.

Она отложила пустой сосуд. Подтянула штанины до колен. Чёрная шерсть ниже была сваляна от высохшей воды и лесного ила. На голенях темнели следы репейника. Подушечки лап, широкие и огрубевшие, всё ещё хранили бурый налёт пустоши по краям. В глубоких складках между пальцами засох чернозём. На одном когте запеклась тонкая полоска фазаньей крови.

Темнуха вытянула правую лапу над тазом и медленно расправила пальцы. Усталые мышцы отозвались тёплой тяжестью. Холодная вода ждала всего в нескольких дюймах.

— Умой мне лапы, — приказала она Голубике. — Я устала с дороги.

Хорьчиха застыла. Сварт не улыбался. Он лишь сделал ещё один хрусткий укус, не сводя взгляда с Темнухи.

Голубика аккуратно положила фазана на край ковра и опустилась на колени. Её пальцы коснулись лисьей ступни осторожно, почти невесомо. Темнуха позволила приподнять её и погрузить в воду.

Холод охватил подушечки, заполнил пространство между пальцами. После многих часов камня и сухой земли прикосновение оказалось настолько острым, что пальцы сами чуть согнулись. Голубика провела мокрой ладонью по грубой шерсти, смывая пыль. Вода вокруг лапы сразу помутнела.

Она работала старательно. Отделяла присохшие иглы, вычищала чёрную землю из складок, проводила тканью вдоль каждого пальца и под краями когтей. Мягкие руки законной жены скользили по лапам, способным ночью унести Темнуху куда угодно и всё же вернувшим её к этому шатру.

Темнуха смотрела на Сварта. Он смотрел на неё. На его рукаве синей точкой блестела чужая бусина. На губах оставался кислый яблочный сок.

Когда Голубика подняла первую чистую лапу из таза, вода стекала с огрубевших подушечек тёмными струйками. Лисица вытянула вторую. Хорьчиха принялась за неё без нового приказа.

Кристальная вода исчезла. В медной чаше ворочалась густая серая муть, блестящая чёрным илом и отливавшая редким багрянцем от крови. Несколько сосновых игл кружились у края.

Наконец Голубика промокнула шерсть сухим полотном и склонила голову.

— Всё, госпожа.

Она взялась за края таза, собираясь поднять его. Темнуха опустила чистую лапу на медный обод. Широкие подушечки легли на металл. Таз не сдвинулся.

Голубика медленно подняла глаза.

— Стой, — произнесла лисица. — Ты тоже прошла пустошь. Раздели с нами её конец.

Хорьчиха посмотрела на грязную воду. Ноздри дрогнули. Темнуха даже не попыталась сдержать улыбку.

— Пей.

Тишина в шатре стала плотнее войлочных стен. Голубика повернула голову к Сварту. Он встретил её взгляд молча. Лицо осталось неподвижным. Сварт поднёс к пасти найденное Темнухой яблоко и медленно откусил ещё кусок.

Хруст прозвучал отчётливо.

Она отпустила края таза, опёрлась ладонями о пыльный ковёр и наклонилась. На мгновение застыла над мутной поверхностью, собирая дыхание. Затем коснулась губами воды и сделала один глоток.

Горло судорожно дёрнулось. Она зажмурилась, подавила рвотный спазм и проглотила.

Темнуха не смотрела вниз.

Её взгляд оставался на Сварте. Досада полководца исчезла из красноватых глаз хорька. В них горело тяжёлое, тёмное удовлетворение. Он медленно прожевал яблоко и не отвёл взгляда.

Снаружи гремели пустые кружки, лаяли приказы десятников, скрипели облегчённые телеги. Напившаяся орда готовилась идти к лесу. Внутри шатра Голубика стояла на коленях над почерневшей родниковой водой. Чистая лапа Темнухи по-прежнему прижимала край таза.

Сварт раздавил зубами кислое дикое яблоко и проглотил.

**ОКО 75** · 3 часа назад

Ай, красава!)) Написал таки продолжение.)) И сразу день стал бодрее и интереснее.))

Так-с, ну а теперь пройдемся по сюжету. Насколько я помню книгу, это тот момент, когда путь Сварта пересекся с Вороньим Братством. Хорошо, что Темнуха пошла на разведку одна и вернулась с фазаном, а не со старой мертвой вороной. Одной проблемой для Шестикогтя меньше. Да и гибель от голода и жажды орде больше не грозит.

Из интересного:

5 часов назад, Greedy сказал:

Любовь подходила Темнухе так же мало, как белая свадебная ткань. Слово было мягким, затёртым чужими песнями, пахло воском и цветами. Но другого имени для силы, потянувшей её обратно в пустошь вместе с водой, мясом и будущим, она не нашла.

Я думал Темнухе потребуется больше времени, что признаться самой себе в чувствах. Но с другой стороны, они со Свартом давно знакомы, еще с тех пор как хорек был молод, так что время у нее было.

Ну и заключительный эпизод в шатре это прям 10/10.)) Хотя я по началу подумал, что Голубика не затерпит. Но ошибся. С другой стороны, если Темнуха продолжит так давить - то однажды может получить по наглой лисьей морде. Все же в другом углу ринга не абы кто, а дочь прежнего вождя и законная жена нынешнего. И у Голубики перед Темнухой есть одно неоспоримое преимущество - цитируя классика:

"Кабы я была царица,

—Третья молвила сестрица,

—Я б для батюшки-царя

Родила богатыря".(с)

Темнуха многое может дать Сварту, но кроме прочего предводителю нужен наследник и тут против биологи не попрешь (Хотя мне как-то тревожно, откровенно говоря. Если она на зашитый рукав так среагировала, то что с ней будет, когда Сварт прикажет ей (а он прикажет) погулять по лесу пару часов, оставив их с женой наедине? Ревность сама по себе страшная штука, а уж в мире антропоморфных зверей и в средневековье ... В каноне Голубика просто заболела и умерла, а тут кто его знает.). И если Голубика это поймет и начнет пользоваться своим положением... Хотя она уже тихой сапой Шестикогтя окучивает.

В общем, будем посмотреть, как будут развиваться отношения в этом треугольнике.))

Спасибо за главу, вдохновения и успехов на творческом пути.))

Изменено 1 час назад пользователем ОКО 75

Войти

Кубок на Двоих

Рекомендованные сообщения

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Ссылка на комментарий

Поделиться на других сайтах

Присоединяйтесь к обсуждению

Сейчас на странице 0 пользователей

Похожие публикации