Таблица лидеров

Приложение для чартов размеров зверья в Рэдволле: https://redwall-size-chart.pages.dev/ Может не открываться без спец средств. Я не виноват, что в некоторых местах такой важный компонент интернета как СРАНЫЙ CLOUDFLARE заблокирован. Мб добавим на этот сайт, если Кузя подсобит с деплоем (подсос статики на РР по пушу в мейн сделать будет тривиально) Пока не все виды зверей, но это старт. Развлекайтес. Вот такой вот чартик можно сделать (тут всякие миряне):

Кхм... Доработал и расширил свою концепцию размеров антропоморфных зверей. Сразу хочу уточнить, что это субъективная оценка не претендующая на истину в последней инстанции и у каждого может быть свое собственное представление о том, как выглядят звери в мире Рэдволла. Многое в этой концепции - мои личные хэдканоны, но я буду рад, если они помогут кому-то из форумчан в написании фанфиков, рисовании или в ролевых играх. И еще - в иерархии ниже представлены средние значения роста и веса и она не учитывает то, что некоторые представители указанных видов могут быть крупнее и сильнее своих сородичей. «Антропоморфная иерархия «Рэдволла» Поскольку животные в мире «Рэдволл» антропоморфны, я считаю, что с нашей стороны допустимо и оправдано применить к ним человеческие пропорции, опираясь на реальную биологию видов. Сравнение построено по убыванию роста и массы, с учётом телосложения и полового диморфизма. Каждая категория представляет собой не просто ступень в иерархии, а отдельную «расу» со своим стилем боя, местом в сюжете и внутренней драматургией. Категория 1: Титаны и разрушители (210–240 см) Самые высокие и массивные существа Рэдволла. Их мощь — неоспорима, их появление на поле боя внушает врагам страх одним своим видом. Морские выдры (каланы) Рост: самцы 230–240 см (до 230 кг), самки 215–230 см (до 180 кг). Морские выдры — это воплощение грубой, монументальной мощи водной стихии. В отличие от жилистых речных выдр, каланы массивны и обладают поистине исполинским телосложением. Их антропоморфная форма характеризуется широчайшей грудной клеткой, очень мощными, длинными передними лапами и огромными кистями, созданными для плавания. Шея толстая, голова крупная. Они кажутся несколько «приземистыми» из-за своей колоссальной мышечной массы, которая визуально утяжеляет верхнюю часть тела. Самцы: Рост: 230–240 см. Это самые высокие представители «добрых» народов, наравне с легендарными Лордами Барсуками. Их рост может достигать 245 см у исключительных особей. Телосложение: Чистый мезоморфизм, доведённый до абсолюта. В реальности самцы каланов на 35% тяжелее самок при схожей длине тела, что говорит о чудовищной плотности мускулатуры. Их вес в антропоморфной форме, вероятно, был бы самым большим среди всех зверей — 180–230 кг. Они не просто высокие, они невероятно тяжёлые. Особенности: Их сила — в спине и хвате. Это прирождённые ныряльщики и пловцы, способные часами находиться в ледяной воде, что делает их непревзойдёнными воинами в морских сражениях и абордажах. Характер нордический, суровый, немногословный. Самки: Рост: 215–230 см. Разница в росте с самцами значительна, но, в отличие от других видов, самки не выглядят более хрупкими. Их часто описывают не как «меньших», а как «более сбитых». Телосложение: Невероятно мощное для самки. Её вес может достигать 140–180 кг, что ставит её на один уровень с самцами-росомахами или даже выше. Плечи широкие, бёдра сильные, центр тяжести низкий. Роль: Редкие и легендарные союзники. ____________________________________________________________________________________________________________________ Барсуки Рост: самцы 225–235 см (до 220 кг), самки 210–220 см (до 140 кг). Барсуки — это живые крепости. Их антропоморфная форма сохраняет клиновидную форму реального зверя: невероятно широкие плечи, массивная грудная клетка и мощная, но компактная шея. Задние лапы относительно короткие по сравнению с огромным телом, что придаёт им устойчивость и делает их практически «непробиваемыми» в прямом столкновении. Самцы: Рост: 225–235 см. Это доминантный самец в расцвете сил. Некоторые легендарные Лорды могут достигать 240 см, но это редкость. Телосложение: Эндоморфно-мезоморфный тип. Огромная мышечная масса, которая не выглядит рельефной из-за слоя подкожного жира (наследие зимней спячки). Вес в такой форме колеблется в диапазоне 160–220 кг. Особенности: Склонность к Кровавому Гневу — состоянию, в котором сила и болевой порог возрастают кратно. В реальности это коррелирует с гормональным всплеском, который у самцов барсука делает их абсолютно бесстрашными. Самки: Рост: 210–220 см. Разница в размерах с самцами заметна, но не критична. Защитница аббатства на 10–15 см ниже Лорда горы. Телосложение: Более «компактное» и гибкое, чем у самца. Плечи уже, бёдра шире. Несмотря на это, запас силы колоссален. Самка не пойдёт в сокрушительную атаку, но сдвинуть её с места, когда она защищает вход, практически невозможно. Роль: Лорды горы Саламандастрон, Защитницы аббатства, главная сила добра. ____________________________________________________________________________________________________________________ Росомахи Рост: самцы 215–230 см (до 180 кг), самки 190–210 см (до 110 кг). В отличие от «тяжёлого» барсука, росомаха — это сгусток чистой, концентрированной агрессии. Тело более вытянутое и гибкое, чем у барсука. Голова кажется непропорционально крупной из-за массивных челюстных мышц. Это прирождённые убийцы, чья анатомия заточена не под защиту, а под неутомимое преследование и разрывание добычи. Самцы: Рост: 215–230 см. Часто кажутся чуть ниже барсука из-за привычки двигаться на полусогнутых лапах и горбиться в плечах. Но когда они выпрямляются то они почти такие же высокие. Телосложение: Мезоморфный тип с чертами эктоморфа. Мышцы сухие, жилистые и поразительно выносливые (в реальности росомаха способна за сутки пробежать 70 км). Вес сопоставим со средним барсуком: 140–180 кг. Они легче, но их сила в динамике и бешеной энергии. Особенности: Невероятно прочные кости и мощные челюсти, способные разгрызать замёрзшее мясо. Характер — патологическая жестокость и отсутствие страха. Самки: Рост: 190–210 см. Половой диморфизм у росомах в реальности (около 30–40% по массе) здесь трансформируется в более заметную разницу в габаритах. Телосложение: Значительно миниатюрнее самцов. Если самец весит под 180 кг, то самка редко превышает 100–110 кг. Однако она компенсирует это ещё большей ловкостью и свирепостью. Именно самки росомах в реальности яростно защищают логово, и в мире «Рэдволла» антропоморфная самка-росомаха — это невероятно быстрый и опасный противник, который атакует, не считаясь с потерями. Роль: Самые грозные злодеи-одиночки, разрушители. *** Категория 2: Атлеты-специалисты (190–215 см) Элитные бойцы, чья сила — в смертоносной точности, а не в грубой массе. Они возглавляют армии, составляют планы битв и уничтожают командование врага в первую минуту боя. Дикие коты (лесной, камышовый, степной) Рост: самцы 200–215 см (до 150 кг), самки 190–200 см (до 100 кг). В отличие от массивных барсуков, тело Дикого кота — это воплощение гибкой силы. Узкий, но мускулистый торс, очень длинные и жилистые конечности. Шея средней длины, но очень подвижная. Голова с ярко выраженными «хищными» чертами: высокие скулы, раскосые глаза, острые уши. В движении они похожи на сжатую пружину — кажутся расслабленными, но способны взорваться серией молниеносных ударов в любой плоскости. Самцы: Рост: 200–215 см. Это «баскетбольный» тип фигуры. Даже при росте выше 2 метров они сохраняют кошачью грацию и не выглядят неуклюжими. Телосложение: Эктоморфно-мезоморфный тип. Мышцы длинные, сухие, с четким рельефом, но без лишнего объёма. Вес ~ 120–150 кг. В реальности самцы диких котов весят до 8 кг, но их сила удара лапой феноменальна для такого веса. В антропоморфном виде Дикий кот способен убить меньшего зверя одним ударом лапы. Особенности: Абсолютное владение телом. Они способны драться в «трёх измерениях», используя акробатику. Характер — холодный, расчётливый, часто жестокий. Это стратеги, которые видят бой на несколько шагов вперёд. Антропоморфный Лесной или Камышовый кот — прирождённый лидер не из-за грубой силы, а из-за харизмы и превосходящего интеллекта. Самки: Рост: 190–200 см. Разница в росте с самцом минимальна, но в массе — колоссальна. Именно здесь половой диморфизм реальных кошек (самки почти вдвое легче) проявляется ярче всего. Телосложение: Предельно облегчённое. Вес самки редко превышает 85–100 кг. Она уже в плечах, бёдра уже, но гибкость позвоночника и скорость реакции даже выше, чем у самца. От природы считаются злее и агрессивнее. Роль: Безжалостные полководцы, правители-феодалы, лидеры армий. ____________________________________________________________________________________________________________________ Хищные ящеры (вараны) Рост: самцы 210–225 см (до 160 кг), самки 195–210 см (до 120 кг). Антропоморфная ящерица — это живое воплощение первобытной, хладнокровной угрозы, чуждой миру млекопитающих. Их телосложение характерно для крупного варана: мощное, вытянутое тело с очень длинной и подвижной шеей. Голова кажется несколько непропорциональной из-за массивных челюстных мышц и широких скул. Главное оружие — огромный, мускулистый хвост, одинаково эффективный и в воде, и на суше. Их чешуя, серо-синяя, кажется матовой и грубой, как старая кожа и служит естественной броней. Движения на суше могут казаться немного неуклюжими, но в бою они взрываются серией молниеносных, змеиных бросков. Самцы: Рост: 210–225 см. Их рост сопоставим с росомахой, но визуально они кажутся даже длиннее из-за вытянутого тела и хвоста. Это ставит их в верхнюю границу Категории 2, вплотную к титанам. Телосложение: Мезоморфный тип с ярко выраженной рептильной спецификой. Вес ~ 140–160 кг. Мышечная масса огромна, но она «сухая» и более плотная, чем у млекопитающих. Грудная клетка не бочкообразная, а более плоская, но очень широкая. Конечности мощные, с длинными, цепкими пальцами и серповидными когтями. Челюсти — их гордость и проклятие: сила укуса колоссальна, но дыхание при этом источает трупный смрад, невыносимый для других зверей. Особенности: Их главная сила — в неожиданности и мертвой хватке. Удар хвостом сбивает с ног и ломает кости. Интеллект высокий, но направлен исключительно на тактику, выживание и убийство. Абсолютно лишены эмпатии. Их ключевая, определяющая уязвимость — хладнокровность. В теплом климате Сампетры они на пике формы, но в холодных морях и на северных берегах они быстро теряют активность, цепенеют и могут погибнуть от переохлаждения, даже не вступая в бой. Самки: Рост: 195–210 см. Значительно меньше и легче самцов, что является общим правилом для многих рептилий. Их силуэт более изящен и гибок. Телосложение: Эктоморфный тип, «змеиная» конституция. Вес ~ 100–120 кг. Мышцы не такие рельефные, но связки и сухожилия обеспечивают фантастическую гибкость. Их челюсти уже, а хвост тоньше, что делает их более проворными в ограниченном пространстве. Холод действует на них так же губительно, как и на самцов, но они лучше переносят недостаток пищи. Роль: Элитная гвардия, офицеры и безжалостные исполнители. Являются коренным населением Сампетры. *** Категория 3: Атлеты-универсалы (185–205 см) Разведчики, скоростные гонцы и диверсанты. Контролируют пространство вокруг себя — будь то длина прыжка, точность выстрела или дальность заплыва. Речные выдры Рост: самцы 190–200 см (до 130 кг), самки 175–185 см (до 90 кг). Антропоморфная выдра — это жилистый, обтекаемый пловец. Тело длинное, с мощной, чрезвычайно гибкой спиной и широкой грудной клеткой, приспособленной для задержки дыхания. Плечи округлые, бёдра узкие. Конечности кажутся немного короткими по сравнению с торсом, но это обманчиво — за счет гибкости позвоночника выдра способна совершать броски на огромную длину. Голова уплощённая, с характерными вибриссами, даже в антропоморфной форме сохраняющимися как элемент, усиливающий чувство осязания. Самцы: Рост: 190–200 см. В данной шкале они занимают верхнюю планку категории. В реальности самцы речных выдр на 50% крупнее самок — это колоссальный разрыв, который здесь трансформируется в заметную разницу в росте. Телосложение: Мезоморфный тип с акцентом на мышцы кора. Вес ~ 110–130 кг. Это не «качок» как барсук, а скорее пловец мирового класса: мощный торс, широкие, «лопатообразные» кисти, сильные челюсти. Особенности: Универсальные бойцы-амфибии. Их стихия — абордаж, речные засады, диверсии. Они не так сильны на суше, как барсуки, но в воде им нет равных. Характер — жизнерадостный и взрывной, что делает их душой компании, но в бою эта весёлость сменяется свирепой сосредоточенностью. Самки: Рост: 175–185 см. Разница с самцами очень заметна — почти на голову ниже. В реальности самка выдры весит всего 6,5 кг против 9,5 кг у самца, и здесь это выражается в более изящном телосложении. Телосложение: Значительно легче и подвижнее. Вес ~ 75–90 кг. Узкие плечи, молниеносная реакция. Если самец полагается на силу гребка и мощь укуса, то самка — на скорость и меткость. Роль: Спецназ-амфибия, речные капитаны, жизнерадостные бойцы. ____________________________________________________________________________________________________________________ Зайцы (русаки, беляки) Рост: самцы 195–205 см (до 120 кг), самки 185–195 см (до 115 кг). В отличие от приземистых выдр, заяц — это воплощение вытянутой, пружинистой энергии. Очень длинные, мускулистые задние лапы, короткий торс и прямая осанка. Голова с длинными ушами, которые в антропоморфной форме сохраняют функцию чутких радаров. Зайцы всегда кажутся немного «надменными» из-за своей выправки и манеры говорить, но эта надменность — лишь отражение их кастовой гордости элитных воинов Дозорного Отряда. Самцы: Рост: 195–205 см. Высокие, статные. Их рост сопоставим с лисами, но фигура принципиально иная. Телосложение: Эктоморфный тип с гипертрофированными мышцами задних лап. Вес ~ 100–120 кг. Весь вес сосредоточен в бёдрах и голенях, что даёт им феноменальную скорость бега и прыгучесть. Плечи относительно узкие, что делает их не лучшими борцами, но идеальными фехтовальщиками на длинной дистанции. Особенности: Патологическая храбрость, граничащая с безумием, и неуёмный аппетит. Их стиль боя — стремительные атаки копьём или длинным мечом, постоянное движение, прыжки. Они никогда не стоят на месте. Их удары задними лапами сопоставимы с ударами профессионального кикбоксера-тяжеловеса. Самки: Рост: 185–195 см. В реальности самки зайцев, иногда бывают немного крупнее самцов. В рамках антропоморфной шкалы это выражается в минимальной разнице в росте или полном её отсутствии. Самки не уступают самцам в выправке и часто командуют отрядами. Телосложение: Чуть более «сухое», чем у самцов, но такое же жилистое. Вес ~ 95–115 кг. Грудь меньше, бёдра уже, но выносливость и скорость реакции выше. Роль: Элитная гвардия горы Саламандастрон, Дозорный Отряд. ____________________________________________________________________________________________________________________ Лисы Рост: самцы 190–200 см (до 115 кг), самки 185–195 см (до 100 кг). Лис в антропоморфной форме — это эталон универсального хищника. Тело стройное, но крепкое, идеально сбалансированное между силой и выносливостью. Длинный пушистый хвост служит балансиром. Голова с вытянутой мордой и раскосыми глазами придает им выражение вечного лукавства. Движения плавные, вкрадчивые. В отличие от прямолинейных зайцев, лис никогда не раскрывает своих карт. Самцы: Рост: 190–200 см. Сопоставим с зайцем, но лис кажется ниже из-за привычки сутулиться и втягивать голову в плечи. Телосложение: Мезоморфный тип, близкий к эктоморфу. Вес ~ 100–115 кг. Мышцы развиты равномерно: сильные задние лапы, цепкие передние, гибкий торс. Это не специалист, а универсал, способный и к бегу, и к лазанию, и к плаванию. В реальности лисы весят до 10 кг, что делает их немного тяжелее зайцев, и в антропоморфной форме это выражается в большей физической мощи. Особенности: Хитрость, коварство и дар убеждения. Лис редко побеждает в честном поединке — он предпочтёт ударить в спину, обмануть или заставить кого-то другого сражаться за себя. Самки: Рост: 185–195 см. В реальности у лис самки заметно легче самцов (5–8 кг против 6–10 кг), что выражается в более изящной фигуре. Телосложение: Гибкое, «змеиное». Вес ~ 80–100 кг. Самки лис в мире «Рэдволла» часто обладают даром предвидения или особым чутьём, и это подчёркивается их ролью провидиц и знахарок. Они никогда не полагаются на грубую силу, их оружие — интеллект, яды и манипуляции. Роль: Коварные лидеры, манипуляторы, «серые кардиналы» и генералы вражеских армий. ____________________________________________________________________________________________________________________ Песцы Рост: самцы 185–195 см (до 115 кг), самки 180–190 см (до 100 кг). В отличие от стройной, «аристократичной» лисы, антропоморфный песец — это сгусток северной выносливости. Тело более компактное и «утеплённое»: плечи и торс кажутся массивнее за счёт более густого меха. Конечности чуть короче, чем у лисы, уши меньше — всё это наследие адаптации к полярным условиям. Хвост очень пушистый, служит балансиром и «одеялом». Движения энергичные, экономные, без лисьей вальяжности. Самцы: Рост: 185–195 см. Песец чуть ниже лисы в среднем, что соответствует реальным пропорциям (песец имеет более короткие лапы относительно тела). Телосложение: Эктоморфный тип с элементами мезоморфа. Вес ~ 100–115 кг. Мышцы сухие, невероятно выносливые, предназначенные не для рывка, а для длительного бега на огромные расстояния. В реальности песец способен преодолевать тысячи километров по льду, и здесь это трансформируется в феноменальную выносливость. Плечи кажутся широкими из-за развитой мускулатуры спины и передних лап. Особенности: Абсолютная адаптация к холоду и голоду. Песец — это ходок, сталкер ледяных пустошей. Его органы чувств заточены на обнаружение добычи под снегом и льдом. В бою полагается не столько на фехтовальное мастерство, сколько на неутомимость и умение выжидать. Характер — спокойный, отдает фатализмом, но при необходимости — взрывной и безжалостный. Самки: Рост: 180–190 см. У песцов, как и у лис, самцы заметно тяжелее самок (в среднем 3,5 кг против 3 кг в реальности, с максимальным разрывом до 9 кг против 5 кг). Здесь это отражается в заметной разнице в росте и общей массивности. Телосложение: Более миниатюрное, но такое же выносливое. Вес ~ 80–100 кг. Их сила в интуиции и способности к маскировке. Роль: Выступают как основная военная сила при более могущественных хищниках. *** Категория 4: Лёгкая пехота/Скауты (165–185 см) Гибкие, подвижные бойцы с отличной координацией. Специалисты диверсий, засад и боёв в трёхмерном пространстве (вода, деревья, подлесок). Белые хорьки (фретки) Рост: самцы 175–185 см (до 110 кг), самки 170–180 см (до 85 кг). Антропоморфная фретка — это разительный контраст с диким хорьком. Там, где лесной собрат приземист, грязен и мускулист, белый хорёк — это воплощение неестественной грации. Тело вытянутое и гибкое, но более стройное и пропорциональное. Конечности длиннее, пальцы тоньше и подвижнее. Шея длинная и гордо посаженная. Голова с более вытянутой и утончённой мордочкой, маленькими розоватыми ушами и характерными красными или розовыми глазами, лишёнными пигмента. Мех чисто-белый, иногда с кремовым отливом. Движения плавные, почти танцевальные. Они не ходят — они шествуют. Самцы: Рост: 175–185 см. По шкале занимают верхнюю планку категории, сопоставимую с куницами. В реальности самцы фреток достигают 2,5 кг, что почти вдвое тяжелее лесного хоря. Здесь это трансформируется в более высокий и внушительный рост. Телосложение: Эктоморфно-мезоморфный тип. Вес ~ 90–110 кг. Мышцы сухие, рельефные, но не громоздкие. Плечи достаточно широки, чтобы носить церемониальные доспехи, но основная сила — в молниеносных, точных движениях. Особенности: Характер — холодный, ритуализированный, садистский. Считаются безжалостными, но при этом психологически неустойчивыми, лишёнными инстинктов диких собратьев. Самки: Рост: 170–180 см. Разница с самцом есть, но она минимальна. В реальности самки фреток весят 0,6–1,2 кг против 1,5–2,5 кг самцов. В атропоморфном виде это выражается в чуть более изящной фигуре. Телосложение: Предельно утончённое. Вес ~ 70–85 кг. Узкие плечи, гибкий стан, длинная шея. Они кажутся хрупкими, но это обманчиво: их тонкие пальцы способны сломать горло. Роль: Считают себя элитой среди прочих хищников, как правило занимают господствующее положение. ____________________________________________________________________________________________________________________ Белки Рост: самцы 175–182 см (до 95 кг), самки 165–175 см (до 80 кг). Антропоморфная белка — это живое воплощение кинетической энергии. Тело вытянутое и поджарое, с несколько коротким торсом и очень длинными, мускулистыми задними конечностями. Плечевой пояс развит, но не массивен: передние лапы сильные, но предназначены не для подъема тяжестей, а для рывков и быстрой смены положения. Главная отличительная черта — огромный, невероятно пушистый хвост, служащий балансиром. В антропоморфной форме он сохраняет свою функцию, делая походку плавной и позволяя совершать немыслимые пируэты. Голова с характерной заостренной формой, большими, живыми глазами и кисточками на ушах придаёт им любопытный и немного задорный вид. Самцы: Рост: 175–182 см. Это потолок категории. Белки-самцы высокие, но их рост кажется обманчивым из-за привычки слегка пригибаться перед прыжком. Телосложение: Эктоморфно-мезоморфный тип с ярко выраженной «спринтерской» мускулатурой. Вес ~ 80–95 кг. Вся масса сосредоточена в задних лапах и спине. Плечи узкие, грудная клетка компактная — идеальная аэродинамика для стремительных бросков. Особенности: Они — короли мобильности. Их стиль боя — уклонение, постоянное движение и меткий выстрел. Антропоморфная белка никогда не принимает удар на грудь; она уклоняется, используя деревья, стены и любые неровности ландшафта, чтобы атаковать с самой неожиданной позиции. Характер — независимый, немного отчужденный и отчаянно храбрый, когда речь идет о защите дома. Самки: Рост: 165–175 см. Разница с самцом заметна, но часто игнорируется, так как самки компенсируют её ещё большей агрессивностью. В некоторых популяциях самки могут быть почти равны самцам по весу, что даёт им право на равных сражаться в бою. Телосложение: Предельно облегченное и гибкое. Вес ~ 65–80 кг. Сухожилия и связки устроены так, что позволяют менять траекторию движения быстрее, чем глаз успевает заметить. Они — прирождённые снайперы. Роль: Акробаты-лучники, разведчики, защитники периметра. ____________________________________________________________________________________________________________________ Куницы (лесная, каменная) Рост: самцы 178–185 см (до 105 кг), самки 165–175 см (до 85 кг). Антропоморфная куница — это воплощение дерзости. В отличие от «лесного отшельника» соболя, куница выглядит более поджарой и атлетичной. Тело стройное, с выраженной грудной клеткой и относительно длинными задними лапами. Голова с чуть более вытянутой и острой мордой и характерным белым «нагрудником». Движения порывистые, резкие. Самцы: Рост: 178–185 см. Занимают верхнюю планку категории, часто оказываясь на одном уровне с самыми высокими белками или даже чуть выше. В реальности длина тела куницы сопоставима с соболем, но несколько больше. Телосложение: Эктоморфно-мезоморфный тип. Вес ~ 90–105 кг. Мышцы сухие, выносливые, приспособленные для лазания и бега. Плечи достаточно широки, чтобы уверенно орудовать мечом или саблей, но основная сила — в цепких пальцах и реакции. Особенности: Дерзость, граничащая с наглостью. Куница лезет в драку с азартом. Это — идеальный командир штурмового отряда: не такой тупой и прямолинейный, как хорёк, и не такой осторожный, как соболь. Их специализация — зачистка, бой в ограниченном пространстве, где нужна молниеносная реакция. Характер — хвастливый, вспыльчивый, но отходчивый. В книгах куницы часто командуют фортами и гарнизонами. Самки: Рост: 165–175 см. Разница с самцами видна, но самки куниц часто компенсируют её более агрессивным поведением. Телосложение: Более лёгкое и юркое. Вес ~ 70–85 кг. У них уже плечи и бёдра, но более гибкий позвоночник. Роль: «Офицерский состав» вражеских армий, самостоятельные правители. ____________________________________________________________________________________________________________________ Соболи Рост: самцы 175–180 см (до 100 кг), самки 165–175 см (до 80 кг). Антропоморфный соболь — это воплощение скрытой угрозы. В отличие от более «открытых» и социальных куниц, соболь выглядит более коренастым и приземлённым. Тело вытянутое и чрезвычайно гибкое, но кажется более плотным из-за густого меха. Голова с короткой, но заострённой мордой, слегка округлыми ушами и характерным «ожерельем» более светлого меха на горле. Движения плавные, перетекающие, практически беззвучные. Самцы: Рост: 175–180 см. Это верхняя граница их роста. По шкале они занимают нишу чуть ниже среднего в категории. Телосложение: Сбалансированный мезоморфный тип. Вес ~ 85–100 кг. В отличие от белок, их сила более равномерно распределена по телу. Плечи достаточно мощные для борьбы накоротке, но главное оружие — невероятно гибкий позвоночник, позволяющий пролезать в любую щель и наносить удары из немыслимых положений. Особенности: Мастера ночного боя и бесшумного убийства. Их специализация — проникновение в тыл врага, саботаж, ликвидация часовых. В реальности соболь — одиночка, и это отражается в характере: они не любят открытых столкновений и предпочитают действовать наверняка. Самки: Рост: 165–175 см. Разница в размерах с самцом видна, но самки часто считаются даже более опасными из-за своей манеры двигаться. Телосложение: Значительно более лёгкое и «плоское». Вес ~ 65–80 кг. Их главное преимущество — способность просочиться туда, куда не пролезет более крупный самец. Узкие плечи и бёдра, невероятная гибкость суставов. Роль: Теневые убийцы, мастера проникновения в тыл. ____________________________________________________________________________________________________________________ Горностаи Рост: самцы 170–180 см (до 85 кг), самки 155–168 см (до 55 кг). Антропоморфный горностай — это воплощение отточенной, аристократичной жестокости. В отличие от приземистого хоря или дерзкой куницы, горностай выглядит как живой клинок: тело чрезвычайно вытянутое, гибкое, с узкой талией и длинной шеей. Голова с острой мордой и маленькими округлыми ушами. Глаза — бусинки, всегда оценивающие и холодные. Самцы: Рост: 170–180 см. Согласно шкале они занимают середину категории. Они высокие для своего реального веса, но кажется будто они ниже из-за привычки двигаться пригнувшись, как пружина. Телосложение: Эктоморфный тип с сухими, как верёвки, мышцами. Вес ~ 70–85 кг. Плечи узкие, грудная клетка плоская, бёдра поджарые. Такое сложение не предназначено для силового боя — это телосложение фехтовальщика. Особенности: Патологическая жестокость, возведённая в ранг ритуала. Их стиль боя — серия молниеносных уколов, постоянное движение, уклонение. Они никогда не принимают удар на блок, предпочитая «протекать» мимо атаки и жалить в ответ. Характер — холодный, безжалостный, но трусливый при равном по силе противнике. Самки: Рост: 155–168 см. Разница с самцами колоссальна и сразу бросается в глаза. В реальности самки горностая могут быть вдвое легче самцов. Здесь это выражается в фигуре, которая кажется почти подростковой. Телосложение: Предельно миниатюрное и «плоское». Вес ~ 45–55 кг. Узкие плечи, маленькие, но очень цепкие кисти. Роль: Каратели, мастера допроса, личная гвардия злодеев. Считают себя умнее других хищников, если удается занять господствующее положение становятся феодалами или пиратскими капитанами. ____________________________________________________________________________________________________________________ Дикие хорьки (лесной, степной) Рост: самцы 168–178 см (до 100 кг), самки 155–168 см (до 75 кг). Антропоморфный хорёк — это воплощение приземистой, злобной мощи. В отличие от гибкой куницы или скрытного соболя, хорёк сложён как бочонок на коротких задних лапах. Торс широкий и мускулистый, шея толстая, почти незаметная, голова с туповатой, но очень широкой в скулах мордой. Характерная черта — контрастная «маска» на морде (особенно у лесного хорька), придающая им вид заправских дуэлянтов или бандитов с большой дороги. Движения не такие грациозные, как у куницы, но неожиданно быстрые и сильные — хорёк атакует как распрямляющаяся пружина, вкладывая в бросок всю массу тела. Самцы: Рост: 170–178 см. По шкале они занимают нижнюю половину категории. Хорьки редко бывают высокими, но их компактность — не недостаток, а особенность. Телосложение: Эндоморфно-мезоморфный тип. Вес ~ 95–115 кг. Это очень плотные бойцы. Широкие плечи и мощная грудная клетка делают их опасными в ближнем бою. Особенности: Феноменальная цепкость. Хорька трудно сбросить, он вцепляется мёртвой хваткой и готов добивать врага любым способом. Характер — вспыльчивый, садистский, но трусливый перед лицом более сильного противника. Самки: Рост: 160–170 см. Разница с самцами очень заметна. Самки хорьков почти вдвое меньше по массе, и это делает их роль иной. Телосложение: Более вытянутое и гибкое, чем у самцов. Вес ~ 55–70 кг. Мышцы не такие рельефные, но невероятно выносливые. Они могут долго преследовать добычу или изматывать противника в обороне. Роль: «Сержантский состав» и надсмотрщики. *** Категория 5: Универсалы и ополченцы (160–180 см) «Люди среднего роста и телосложения». Основа населения, способная к любому ремеслу и военному делу. Ключевой драматический контраст: в одной ростовой категории сосуществуют главные герои и их извечные враги. Крысы (серая, чёрная) Рост: самцы 170–180 см (до 100 кг), самки 165–175 см (до 90 кг). Антропоморфная крыса — это тёмное отражение мыши. Внешне они очень похожи, и в этом кроется главное расовое напряжение мира. Тело более высокое и мощное, чем у мыши. Конечности сильные, приспособленные для лазания, плавания и рытья — крыса универсальна до предела. Голова с более грубой и тупой мордой (у серой крысы) либо более острой и хитрой (у чёрной). Хвост в антропоморфной форме — длинный, голый, часто используется как балансир или даже оружие. Глаза маленькие, глубоко посаженные, с характерным жестоким прищуром. Самцы: Рост: 170–180 см. Реальная крыса весом до 600 г значительно массивнее мыши в 30 г. В антропоморфной форме это даёт крысам небольшое, но заметное физическое превосходство. Серая крыса (пасюк) — это верхняя граница роста, чёрная — чуть ниже. Телосложение: Мезоморфный тип с уклоном в эндоморфию. Вес ~ 80–100 кг. Более широкая грудная клетка, сильные передние лапы, крепкая шея. Это телосложение не для изящества, а для выживания любой ценой. Крыса может и драться, и копать, и плыть, и лезть по стене. Некоторые из них имеют лишний вес из-за обжорства. Особенности: Хитрость и многочисленность. Стиль боя — грязный: укусы, удары в спину, использование подручных предметов. Их сила — в организации. Характер — трусливый перед сильным и беспощадный к слабому. Именно крысы — основная пехота армий зла. Самки: Рост: 165–175 см. Разница с самцами невелика. В реальности самки крыс немного уступают самцам в размерах, но не кардинально. Телосложение: Крепкое, «бабское». Вес ~ 70–90 кг. Широкие бёдра, сильные передние лапы. Часто выглядят более ухоженными, чем самцы, но за этим скрывается та же гниль. Роль: Основная массовка вражеских армий, пираты, разбойники. ____________________________________________________________________________________________________________________ Мыши Рост: самцы 165–175 см (до 80 кг), самки 160–168 см (до 70 кг). Антропоморфная мышь — это воплощение скромной, но несокрушимой воли. Пропорции тела ближе всего к «стандартному» человеку — без резких специализаций, присущих зайцам или выдрам. Тело компактное, стройное, но не хрупкое. Конечности пропорциональны, кисти и стопы небольшие и подвижные. Голова с чуть вытянутой мордочкой, большими ушами и живыми, искренними глазами. Шерсть (и одежда) неброских тонов. Движения быстрые, но без беличьей порывистости — это движения мастера, привыкшего к точной работе. Самцы: Рост: 165–175 см. Некоторые легендарные герои, вроде Мартина Воителя, могут достигать 177 см, но это исключение. Телосложение: Сбалансированный мезоморфно-эктоморфный тип. Вес ~ 65–80 кг. Это не «качки», но мышцы развиты гармонично. В реальности мышь весит до 30 г, и её сила относительна. В мире Рэдволла это превращается в отсутствие явных физических преимуществ. Плечи достаточно широки, чтобы носить доспех и орудовать мечом, но побеждают они не за счёт массы. Особенности: Адаптивность и дух. Мыши — мастера учиться. Они становятся писцами, ремесленниками, лекарями и, когда приходит нужда, воинами. Их стиль боя — классическое фехтование, строй, дисциплина. Они берут верх не грубой силой, а хитростью, тактикой и союзами с более крупными видами. Характер — смиренный, миролюбивый, но в бою — неожиданно свирепый. Самки: Рост: 160–168 см. Разница с самцами видна, но не акцентируется. В реальности половой диморфизм у мышей слаб, и это отражено в антропоморфном виде. Телосложение: Изящное. Вес ~ 55–70 кг. Уже в плечах, но бёдра сильные. Ладони узкие, пальцы длинные — идеальные лапы для переписывания манускриптов или натягивания лука. Роль: Главные герои, основатели аббатства, универсальные граждане. ____________________________________________________________________________________________________________________ Ласки Рост: самцы 165–175 см (до 75 кг), самки 145–160 см (до 50 кг). Антропоморфная ласка — это воплощение юркой, вездесущей угрозы. Она занимает строго ту же ростовую категорию, что мыши и крысы, но её телосложение отражает её хищную природу. Тело вытянутое и гибкое, даже в большей степени, чем у горностая. Конечности короткие, но очень цепкие. Шея длинная и подвижная, как у змеи. Голова с крошечной, но острой мордочкой и глазами-бусинками, горящими неуёмным любопытством и жестокостью. Движения — стремительные перебежки, рывки, постоянное шныряние. Самцы: Рост: 165–175 см. Они сопоставимы по росту с мышами и крысами, но выглядят иначе из-за своей вытянутой анатомии. Зачастую бывают гораздо сильнее чем можно судить по росту и телосложению. Телосложение: Эктоморфный тип в гипертрофированной форме. Вес ~ 60–75 кг. Ласка — это сплошные мышцы и сухожилия без грамма жира. Они способны пролезть в любую нору. Их телосложение не предназначено для боя на мечах — они предпочитают кинжалы. В реальности ласка — самый маленький хищник, и её антропоморфная форма сохраняет это ощущение. Особенности: Дерзость и кровожадность. Они — пушечное мясо вражеских армий, но опасное пушечное мясо. Самки: Рост: 145–160 см. Важное отличие! Самки ласок могут быть вдвое легче самцов. Здесь это трансформируется в значительную разницу в росте. Самка ласки — это почти карлик, на голову ниже самца. Телосложение: Миниатюрное, но пропорциональное. Вес ~ 40–50 кг. Их сила — в абсолютной незаметности. Они могут притворяться детьми, прятаться в узких и труднодоступных местах. Роль: Пушечное мясо врага, мелкие убийцы и соглядатаи. *** Категория 6: Крепыши (125–150 см) «Гномы мира Рэдволла». Невысокие, но крепко сбитые и выносливые. Низкий центр тяжести, огромная сила в лапах и спине. Кроты (европейский, сибирский) Рост: самцы 140–150 см (до 110 кг), самки 130–140 см (до 85 кг). Антропоморфный крот — это настоящий шахтёр и землекоп, и его анатомия идеально это отражает. Тело цилиндрическое, плотное, с короткими, но чудовищно сильными конечностями. Плечи и предплечья гипертрофированы, кисти огромные, широкие, с мощными пальцами и когтями, похожие на лопаты. Шея практически отсутствует, из-за чего голова кажется растущей прямо из плеч. Морда вытянутая, подвижная, с крошечными глазами. В книгах Брайана Джейкса кроты говорят на особом диалекте и обладают уникальным чувством юмора, что делает их не просто рабочей силой, а душой любой стройки. Самцы: Рост: 140–150 см. В данной шкале они занимают верхнюю планку категории. Сибирский крот крупнее европейского, поэтому самые большие кроты-самцы родом именно оттуда. Телосложение: Чистый эндоморфный тип. Вес ~ 90–110 кг. Это самое плотное телосложение во всём мире Рэдволла относительно роста. Грудная клетка бочкообразная, передние лапы как у кузнеца, спина несокрушимая. Они могут копать голыми лапами, таскать огромные валуны и работать целый день без устали. Особенности: Низкий центр тяжести и колоссальная физическая сила в статике. Крот не догонит зайца, но если он упрётся плечом в дверь или схватит врага за лапу в туннеле — сдвинуть его или вырваться будет невозможно. Характер — флегматичный и добродушный, но в гневе они страшны. Самки: Рост: 130–140 см. Разница с самцами ощутима, но самки сохраняют ту же крепкую конституцию. Телосложение: Чуть менее громоздкое, но всё ещё очень мощное для такого роста. Вес ~ 70–85 кг. Более округлые формы. Самки кротов славятся своим умением находить лучшие материалы для строительства и самые вкусные коренья. Роль: Непревзойдённые инженеры, строители тоннелей и фундаментов. ____________________________________________________________________________________________________________________ Ежи Рост: самцы 135–145 см (до 140 кг), самки 125–140 см (до 130 кг). Антропоморфный ёж — это живая крепость в миниатюре. В отличие от крота, ёж более округлый и компактный. Главная отличительная черта — «плащ» из иголок на спине и плечах. Тело плотное, с широкими бёдрами и короткими, крепкими ногами. Голова с любопытной мордочкой, нос-пятачок и живые, блестящие глазки. Движения неторопливые, переваливающиеся, но ёж способен удивительно быстро сгруппироваться в «шарик» — в антропоморфной форме это превращается в боевую стойку «сворачивания» под защитой игольчатого щита. Самцы: Рост: 135–145 см. Ежи — самый компактный вид в этой категории. Их рост редко превышает среднюю высоту двери. Телосложение: Эндоморфный тип. Вес ~ 110–140 кг. Они кажутся круглыми и безобидными, но под слоем жира скрываются стальные мышцы, необходимые, чтобы сворачиваться в шар. Их сила — в устойчивости. Сдвинуть взрослого ежа с места, когда он упёрся, практически невозможно. Особенности: Абсолютная оборона. Ёж не боец наступления, но его способность ощетиниваться делает его смертельно опасным для любого, кто попытается его схватить. Самки: Рост: 125–140 см. В реальности самцы ежей немного крупнее самок, что сохраняется и в антропоморфном варианте. Телосложение: Чрезвычайно уютное и одновременно крепкое. Вес ~ 90–130 кг. Самка-ежиха может быть ниже, но при этом весить почти столько же, сколько самец. Роль: Хранители погребов, эксперты по хмельным напиткам, живые бастионы. *** Категория 7: Малый народ (105–125 см) «Хоббиты от мира Рэдволла». Самые маленькие, но очень ловкие и выносливые. Компенсируют размер дисциплиной, организованностью и виртуозным владением коротким клинком. Землеройки (обыкновенная, карликовая) Рост: самцы 115–125 см (до 55 кг), самки 105–118 см (до 48 кг). Антропоморфная землеройка — это миниатюрный, юркий и очень выразительный силуэт. Тело стройное, с узкой грудной клеткой и относительно длинными для их роста задними лапами. Голова с характерной вытянутой, подвижной мордочкой-хоботком, которая придаёт им вечно любопытный вид. Глаза маленькие, но живые и хитрые. Уши крошечные, часто скрыты под шапкой или капюшоном. Их движения — это постоянное мельтешение, быстрые перебежки и резкие развороты. Они редко стоят на месте, даже когда говорят. Одежду предпочитают практичную, со множеством ремешков и карманов. Самцы: Рост: 115–125 см. Это верхняя планка категории. Некоторые «гиганты» среди землероек могут достигать 128 см, но это редкость. Их рост — примерно по пояс мыши или крысе. Телосложение: Эктоморфный тип. Вес ~ 35–55 кг. Несмотря на крошечный вес, их тела очень жилистые. Мышцы сухие, приспособленные для долгих переходов и быстрых уколов рапирой. В реальности землеройка весит всего 16 г, и эта лёгкость трансформируется в невероятную подвижность. Особенности: Владение рапирой. Это их культовое оружие, которым они владеют виртуозно, компенсируя недостаток массы скоростью и точностью. Характер — отчаянный и немного бесшабашный, но в вопросах чести — принципиальный до крайности. Они — прирождённые путешественники и следопыты. Самки: Рост: 105–118 см. Разница с самцами видна, но самки землероек часто даже более свирепы в бою, чем самцы. В реальности половой диморфизм у них сложен (в разные сезоны по-разному), и здесь это отражается в минимальной, но существующей разнице. Телосложение: Очень лёгкое и компактное. Вес ~ 28–48 кг. Узкие плечи, гибкий позвоночник. Они — отличные пловцы и навигаторы, способные провести плоты и лодки по самым опасным рекам. Роль: Клановые воины, партизаны, следопыты, хранители речных путей. *** Продолжение следует... Вот как-то так пока выходит. Я постарался охватить большую часть народов мира Рэдволла, но само собой в этой иерархии представлен не исчерпывающий список видов и подвидов. Напишите кого на ваш взгляд не хватает и кого мне стоит добавить для полноты картины. Так же, у меня в планах масштабировать и не антропоморфную фауну: птиц, змей, рыб и других уникальных существ. Ну а на сегодня у меня все.)) Спасибо за внимание и до новых встреч.))

Не откладывая в долгий ящик, рассмотрим следующий вид - выдр. Начиная с этого момента представители вида, которых я беру за основу для анализа будут включены в периодизацию в качестве примеров. Если вы хотите полноценную возрастную периодизацию для указанных персонажей - дайте мне знать.)) Полная возрастная периодизация (на примере речной выдры) *С учётом данных по Щекачу (5 сезонов), Тагу/Дейне (15 сезонов) и Мгере (23–27 сезонов), а также индивидуальных различий в воспитании.* Этап 1: Спрессованное детство (0 – 1,5 года) Суть: От беспомощного щенка до шустрого подростка. Самый игривый и беззаботный этап. Характеристика: 0–3 месяца: рождаются слепыми и беспомощными, в норе-хатке. К 3 месяцам: начинают плавать (мать часто таскает на спине). К 1 году: достигают роста крупной мыши (~150 см), веса 40–50 кг, активно учатся нырять и ловить рыбу. К 1,5 годам (6 сезонов): почти достигают взрослого роста (170–180 см), но ещё набирают мышечную массу. Психика и поведение: Обожают игры, катание с глиняных горок, догонялки в воде. Семья (мать, старшие сёстры) очень заботлива. Агрессии нет — только любопытство и неуёмная энергия. К концу этапа начинают проявляться индивидуальные таланты. Социальная роль: Любимец семьи, вечный непоседа, ученик рыбака. Важное примечание о сиротстве: Выдры, оставшиеся без родителей (сироты), могут демонстрировать социальное и когнитивное взросление на 0,5–1 год (2–4 сезона) раньше календарного возраста. Физические параметры при этом остаются в рамках возрастной нормы, но поведение (самостоятельность, хитрость, умение договариваться со взрослыми) соответствует Этапу 2 уже в 1–1,5 года. Пример: Щекач (1,25 года) — сирота, который по поведению ближе к Этапу 2, хотя физически ещё ребёнок. Этап 2: Ранний подростковый возраст (1,5 – 7 лет) Суть: Первые драки и первое чувство опасности. Этап делится на две подфазы. Подфаза 2А: Младший подросток (1,5 – 3 года) Характеристика: Тело продолжает расти, мышцы становятся жилистыми, но ещё не мощными. Боевые навыки на суше — низкие. Хорошие пловцы-спасатели, но не бойцы. Очень болтливы, используют выдровые прибаутки, общительны. «Годы бравады и шалостей»: компенсируют физическую слабость нахальством и трюками. Импульсивны, ищут приключений, задирают более крупных зверей «для проверки». Драки редко бывают злыми — скорее игра и самоутверждение. Нуждаются в опеке и руководстве со стороны взрослых. Пример: Щекач (1,25 года, сирота — его поведение соответствует этой подфазе, хотя календарно он ближе к Этапу 1). Подфаза 2Б: Старший подросток (3 – 7 лет) Характеристика: Тело набирает силу. К 5 годам (20 сезонов) самец может весить 90–110 кг при росте 180–190 см. Боевая эффективность сильно зависит от воспитания: Без тренировок — всё ещё не опасный боец на суше, но хороший пловец. При целенаправленной подготовке (как у Тага) — может быть смертоносным уже к 3–4 годам. Речь полностью взрослая, интеллект позволяет строить планы. Социально — может быть изгоем или лидером малых групп, но авторитет старших высок. Гормоны толкают к соперничеству, рискованным поступкам, поиску своего места. Именно в этой подфазе многие выдры впервые участвуют в настоящих стычках, получают шрамы и учатся отличать игру от реальной опасности. Примеры: Таг/Дейна (3,75 года, сирота + интенсивная боевая подготовка) — аномально силён и опасен для своего возраста. Типичная выдра из мирной семьи в 5 лет (20 сезонов) будет значительно слабее Тага. Примечание о боевой подготовке: Выдры, с детства обучаемые бою могут достичь боевых качеств Этапа 2Б уже к 3–4 годам. Однако это ускорение касается только боевых навыков и физической силы, но не общей мудрости или эмоциональной зрелости. Этап 3: «Ранние лета» (7 – 25 лет) Суть: Пик активности, физической силы и главных приключений. Возраст капитанов и героев. Характеристика: К 10–12 годам — полный расцвет: самец 190–200 см, 115–130 кг. Рельефный атлет с мощной грудной клеткой. Задержка дыхания может достигать 15–20 минут, способен проплыть десятки километров против течения. Самки (7–22 года) чуть мельче, но не менее выносливы. Психика и поведение: Жизнерадостный, взрывной, бесшабашный характер. Свято верят в свою удачу. Не боятся штормов, абордажа, превосходящего врага. Становятся капитанами речных судов, лидерами диверсионных отрядов, героями легенд. Дружба крепка, слово чести для них значит больше богатства. Ошибки этого возраста могут стоить жизни не только им, но и команде (молодой капитан переоценивает силы). Самки-выдры — идеальные штурманы и навигаторы: они более расчётливы, часто удерживают команду от необдуманных поступков. Социальная роль: Капитан, абордажник, «спецназ-амфибия», душа флота. Переходный диапазон (6–8 лет / 24–32 сезона): Некоторые выдры (особенно из мирных семей, склонные к лидерству) могут проявлять качества Этапа 3 раньше физического пика. Пример: Мгера (5,75–6,75 года) — в конце книги уже зрелый лидер и настоятельница, хотя её физическая сила ещё не достигла пика. Это нормальная индивидуальная вариация. Этап 4: Зрелость (25 – 65 лет) Суть: Опыт и хладнокровие приходят на смену юношескому задору. Характеристика: Сила остаётся на пике до 45–50 лет. Затем выносливость медленно снижается. В 60 лет выдра уже не может плыть сутки без отдыха, но гребок всё ещё мощный, а реакция молниеносна. Психика и поведение: Прирождённый лидер и наставник. Помнит все битвы, ошибки и победы. Больше не лезет на рожон, но враг, считающий выдру «постаревшей», жестоко ошибается. Возраст флотоводцев, глав семейств, судей. Часто становятся советниками при молодых капитанах или возглавляют речные сообщества. Весёлость остаётся, но это спокойный, мудрый юмор. Самки-матриархи (22–60 лет) — их слово в клане закон. Воспитывают внуков, хранят историю семьи, знают все тайные протоки. Социальная роль: Флотоводец, старейшина клана, хранитель реки. Этап 5: Старость (65 – 110 лет) Суть: Медленное угасание тела при сохранении живого ума. Характеристика: После 70 лет начинают терять мышечную массу. К 90 годам выдра весит 70–80 кг, уже не может сражаться в абордаже. Плавает до последних дней — это успокаивает суставы и даёт радость. Психика и поведение: Ходячая энциклопедия рек и морей. Знает каждую отмель, водоворот, укрытие. Их рассказы слушают у костра; они предсказывают погоду и миграции рыбы. Характер становится спокойным и созерцательным, но искра юмора горит до конца. Потенциал долгожительства (до 110 лет) Живые легенды, помнящие времена, когда русло реки было другим. Могут указать древние, забытые всеми каналы. Их совета ищут даже барсуки и другие долгожители леса. Социальная роль: Легендарный лоцман, хранитель знаний, живая память реки.

Ну, судя по всему момент когда Русса умерла, спасая Русано.

Не, ну че, и десять лет не прошло! Почтим книгу года, что ли. Перевод песни "Горные зайцы", которую на пиру пела Валери Валериана. Песня почему-то в перевод "Азбуки" не вошла. "Ах, матушка-мама, скорее приди И палку покрепче с собой прихвати! Там горные зайцы, пара крепких ребят Джигу пляшут, чудят и творят, что хотят! Они в старых лохмотьях, с кучей ржавых наград, Один яблоко к носу приклеил и рад. У другого ракушки висят на спине Там горные зайцы, ох, боязно мне!" "Ах доченька-дочка, послушай скорей, Я еще не видала таких дикарей, В дом беги и зажмурь-ка покрепче глаза. А я уж найду, что нахалам сказать!" Заяц в длинном камзоле тотчас к ней подкатил, Он пиликал на скрипке и в гонг молотил. Бедной матушке в ухо он гаркнул, смеясь, "Лапы в риле с тобой разомнем мы сейчас!" "Ах матушка-мама, можно ль глазки открыть?" "Открывай и беги к нам троим во всю прыть!" Повернувшись едва, услыхала тотчас: "Тут красавчик без пары остался как раз!" "Так что лапами ритм отбивай от души, Мой ведет меня в рил, а ты джигу пляши. В танце прочь все заботы твои уплывут Лишь только горные зайцы тебя позовут!"

Полагаю, ответ на загадку - посох. Важнейшей части образа белки тут нет, а подчёркивается, что "всё на месте"

"Хех... Ну, зверь предполагает, а духи располагают, хе-хе... Волной вверх так волной вверх, бывает, ваш-острейшество!" Нейроарт.

"Общий Аск-блог" Тип: литературный / художественный / нейроарт / юмор Суть: Проводится в теме конкурса. Любой юзверь пишет в тему вопрос к любому персонажу книги года ИЛИ зверю года из любой книги. Пример: сейчас книга ДО и зверь заяц. Можешь задать вопрос Крегге (причем можешь даже старой Крегге из БЛ или ТиЗ!!!) или зайцу Медунке Жесткому (вообще из ПБ). Можно задавать сколько угодно вопросов. Участники конкурса отвечают: Литературная номинация: просто ответ от лица персонажа Художественная номинация: рисунок с ответом персонажа (или без словесного ответа - художественный язык может и такое) Нейроарт номинация: генерация с ответом персонажа. Можно что называется "одним промптом". Можно делать коллаж / комикс / вставлять фразы самому, редактировать картинку и тд. Главное на вопрос ответить. Конкурс идет целый год. В конце года подбиваем итоги по числу лайков / комментов / реакций / и дополнительных вопросов. Если идет дополнительный вопрос и на него делается ответ, получается комбо, увеличивающее очки за реакции на длину цепи. Важно: нейроарт тема должна идти отдельно. Не все хотят задавать вопрос, чтобы им ответили генерацией. Плюс лучше держать художественное отдельно от нейроночного, как показал отклик на одном предыдущем конкурсе.

Вот примерно так выглядит чарт из Войны с Котиром:

Ну получилось как-то так:

Покрутил нейрорулетку, выклянчил у бездушной машины иллюстрацию к четвёртому отрывку.

Действительно. Что же может пойти не так?

ОКО 75 Вообще прикольно, что звери у тебя рано взрослеют. Это добавляет "зверо" в зверофэнтези. Это круто. Раньше я не признавал такой подход, а теперь вот понравилось. Есть правда мысли о частоте войн и пополнении рекрутами. Раз взрослый, способный держать оружие, зверь появляется уже за несколько лет, то экспансия и войны будут частыми. Объясняет, откуда берутся эти волны нечисти... Алсо можно написать фанфик как какой-нибудь хищник решает родить себе банду. Буквально, родить, делегировав это на своих жён. Оп, и за три года тебе небольшой отряд. Или ещё лучше - будут рождаться только самочки! "Грозный Баргак, и его банда баб!". Наваристый получится фанфик.

*** Неделя выжгла из них последние крохи тепла. Семь дней они шли прочь от покинутой норы под корнями дуба. Чтобы сберечь остатки сил, они искали набитые тропы. Это был риск нарваться на дозор или угодить в засаду. Пару раз им приходилось зарываться в глубокие сугробы, цепенея под снегом, пока мимо с лязгом и гомоном прокатывались караваны мышей, ежей и прочих благородных хозяев леса. Те тащили в сторону аббатства санки, готовясь к долгой зиме. Из своего холодного белого склепа Кровохлёбка смотрела на их толстые, закутанные в войлок и сукно туловища. Челюсти сводило судорогой, а пересохшие губы беззвучно просили Вулпаза утащить этот сытый сброд в самую чёрную бездну. Но потом лёгкий путь на тропках кончился. Последние два дня перед ними лежала лишь мёртвая, нетронутая целина. Запасы из трофейных сумок иссякали. Зимний лес был скуп. Под коркой льда находилась лишь мёрзлая, горькая брусника да жёсткие древесные коренья. Желудок Кровохлёбки время от времени резало изнутри, словно там ворочался осколок битого камня. Сосущее чувство прилепило её внутренности к хребту. Её летняя серая шкурка нехотя начала сдаваться зиме, покрываясь рваными белыми пятнами, но подшёрсток оставался редким. Под кожей не осталось ни унции жира, чтобы удержать скудное тепло. Кремень шёл первым. Он наваливался широкой грудью на очередной сугроб, проламывая наст. Снег доходил массивному хорьку до самого паха, заставляя его с глухим хрипом проталкивать задние лапы сквозь толщу. Острый лёд кромсал его голени. Кровохлёбка видела, как на краях пробитой им траншеи остаются бледные, быстро леденеющие розовые мазки. Самец вгонял тяжёлый тесак в снег, используя его как посох, и с силой подтягивал туловище вперёд на трясущихся лапах. Кровохлёбка шла след в след, вбивая лапы в обмотках в его глубокие отпечатки. В ушах стоял глухой гул бьющейся крови. Каждый рывок выбивал воздух из лёгких. Одна её лапа мёртвой хваткой прижимала к впалому животу стёганый свёрток с детьми. Вторая до онемения сжимала гладкое дерево перекинутого через плечо лука. Тот висел безвольной палкой — Кровохлёбка берегла дерево, не давая ему привыкнуть к изгибу на лютом морозе. Туша впереди внезапно замерла. Плечи Кремня под грязной стёганкой пошли мелкой дрожью, а дыхание сорвалось на сиплый, клокочущий свист. Он медленно повернул голову назад. Кровохлёбка встретила его взгляд и увидела тусклую стеклянную плёнку на зелёных глазах хорька. Предел. Горностаиха запустила негнущиеся пальцы к поясу и вытащила кусок солёного сухаря, одного из скудно гремящей на дне сумки кучки. С трудом разломила его пополам. На вкус её половина напомнила сухую костную пыль, но это была еда. Крошки мгновенно впитали влагу, заставив Кровохлёбку долго перетирать их зубами. Вторую половину она молча протянула самцу. Кремень забрал сухарь трясущимися когтями и закинул в пасть, проглотив комок почти не жуя. Кровохлёбка проталкивала свою долю по сухому горлу, не сводя тяжёлого взгляда с хорька. Сколько он весил? Если этот зверь рухнет прямо здесь, в траншее, она не сможет тащить детей по этим белым полям смерти в одиночку. Снег просто сожрёт их до наступления темноты. Передышка. И они пошли дальше. Сугроб за сугробом. Через сотню шагов Кровохлёбка резко вросла в наст. Её голова чуть приподнялась, ухо развернулось вправо и вверх, а ноздри судорожно втянули морозный воздух. Она коротко просипела сквозь стиснутые зубы. Кремень мгновенно остановился, вогнав лезвие тесака в лёд для опоры, и обернулся. Горностаиха вскинула свободную лапу, запрещая шаг. Она заставила себя не слышать стук собственной крови в ушах, вцепляясь слухом и нюхом в едва уловимый запах и слабый шорох впереди. Там, среди голых стволов, находилось что-то живое. Мясо. Она медленно опустила лапу, подавая Кремню немой знак оставаться на месте. Самец коротко моргнул и отвернулся, замерев изваянием. Кровохлёбка перевела тяжёлый взгляд с его напряжённой спины на свёрток у себя на груди. Отдать щенков самцу на время охоты? Мысль вспыхнула и тут же сгорела. Нет. Рано. Она перехватила потёртые лямки и одним резким рывком перекинула переноску за спину. Малыши недовольно завозились, запищали, потревоженные холодом. Горностаиха мягко, но уверенно придавила ткань лапой сквозь плащ, приглушая звуки. Затянула узлы на груди так, что сдавило ребра. Затем она сняла с плеча лук. Прижала нижнее плечо к торчащему рядом корню дуба, навалилась всем весом, заставляя дерево неохотно, со скрипом согнуться. Она обхватила петлю тетивы, обдавая сухие кишки жарким дыханием, чтобы те не лопнули при рывке. Одним точным движением она накинула петлю в паз. Струна натянулась, отозвавшись звенящей нотой. Теперь это было оружие. Она вытащила единственную стрелу с тяжёлым кремнёвым наконечником. Кровохлёбка опустилась на четыре лапы. Распласталась по насту. Ледяной холод мгновенно пробил грязную тунику и жидкую шерсть на животе. Нутро от холода свело в твёрдый комок. Горностаиха поползла вперёд, стараясь прижиматься к земле как можно шире, чтобы не проломить ледяную корку. Хруст каждой льдинки под грудиной бил по ушам. Впереди, на нижней ветке старого граба, сидел крупный лесной вяхирь. Серый, нахохлившийся ком перьев. Отличная добыча. Щенки за спиной снова заворочались. Мягкие комочки неуклюже перекатились на спине. Кровохлёбка до боли стиснула зубы и напрягла спину, борясь с креном, чтобы не завалиться на бок и не спугнуть птицу. Каждая пядь давалась с боем. Она скользила от одного чёрного ствола к другому короткими, рваными бросками. Жёлтые глаза не отрывались от голубя. Десять шагов до цели. Кровохлёбка медленно поднялась на одно колено. Наст под ногой угрожающе хрустнул, но выдержал. Онемевшие от мороза пальцы сжали гладкое дерево лука. Она сделала глубокий вдох и заперла воздух в лёгких. Никакого пара из ноздрей. Слепая белая пелена перед глазами сейчас стоила бы им жизни. Сердце лупило о ребра с такой силой, что кровь билась в горле. Острие стрелы подрагивало в такт ударам. Нужно было поймать миг тишины. Дождаться затишья между ударами собственного сердца. Тупой кремнёвый скол легко соскользнёт по жёсткому перу, если стрела ляжет криво. Она потянула тетиву. До самого уха. Дерево едва слышно заскрипело. Прицел лёг чуть выше основания крыла. Прямо в птичье сердце. Выдох. Пальцы разжались. Сухой щелчок разорвал морозный воздух. Стрела проглотила расстояние быстрее, чем моргнул глаз. Вошла в плоть с глухим, влажным звуком. Дикий вяхирь сорвался с ветки и рухнул в сугроб тяжёлым кулем, выбив густое облако снежной пыли. Когда Кремень подошёл, она уже стояла на ногах, перетягивая переноску с детьми обратно на грудь. Самец молча сделал несколько шагов к сугробу. Наклонился. Ухватил добычу за крыло и выдернул из снега. На белом насте расплылось яркое, дымящееся пятно свежей крови. Голубь был огромным. Стоя бы дошёл до середины бедра самому хорьку. Кремень взвесил тяжёлую тушку в мозолистой лапе, грубо прощупывая птичью грудину. — Жирный, — хрипло каркнул он. — Чисто добыт. Самец закинул окровавленную птицу за широкое плечо, крепко перехватив за жёлтые лапы. Кровохлёбка не стала спорить, оставляя груз ему. — Там, сзади, овраг был, — сказала горностаиха, мотнув головой на север, откуда они пришли. — Укрыться можно. — Видел, — коротко отозвался Кремень, разворачиваясь. — Идём. Обратный путь давался легче. Они шли по собственным глубоким следам, и с каждым шагом мысли о горячем мясе все сильнее разгоняли кровь. На ходу Кремень пинками выбивал из-под снега мёртвые сучья, подхватывая их свободной лапой. Кровохлёбка тоже не теряла времени. Резкими взмахами заточки она срезала несколько прямых веток молодого ясеня, а проходя мимо мёртвого ствола липы, содрала длинные полосы жёсткого луба, скомкав их в кулаке. Вскоре стволы расступились, обнажив крутой край знакомого провала. Губы хорька дрогнули, обнажив клыки. Кровохлёбка ответила ему кривым оскалом, полным голодного нетерпения. Спуск на дно оврага был крутым. Кремень шёл первым, вбивая пятки в жёсткий снег. Тяжёлая туша голубя на его плече перевешивала, и хорёк раз за разом глубоко вгонял тесак в белый склон, удерживая себя на лапах. Кровохлёбка спускалась следом, прижимая к боку собранные ветки, луб и сухие сучья для костра. На самом дне оврага, скрытая от ветров, обнаружилась узкая вертикальная трещина в каменной стене. Кремень протиснулся внутрь первым, выставив вперёд лезвие. Убедившись, что укрытие пусто, он с силой поскрёб тесаком по плоскому каменному выступу, сбивая многолетний слой льда и изморози. Самец осел у самого входа. Его настороженный взгляд постоянно возвращался к лесу снаружи. Горностаиха устроилась на расчищенном камне, привалившись спиной к холодной скале. Кремень стянул с плеча птицу и бросил ей на колени. Тушка ударила по худым бёдрам неожиданно весомым, плотным комом. Тяжесть парного мяса, ещё хранившего остатки жизни, заставила Кровохлёбку невольно крякнуть, прижимаясь поясницей к камню. Кровохлёбка упёрлась лапой в серую грудь вяхиря, перехватила окровавленное древко стрелы у самого входа в плоть и дёрнула. Раздался короткий, влажный хруст. Острие вышло. Птичья кровь была ещё тёплой. Голод ударил в голову, затмевая разум. Кровохлёбка, сама того не замечая, поднесла красные пальцы к лицу и слизала густые капли, прежде чем начать работу. Кремень отвязал от мешка широкий железный шлем. Он зачерпнул горсть чистого снега, тщательно вытер металл изнутри и перевернул шлем вверх дном, водрузив его на три крупных камня. Кровохлёбка принялась ощипывать добычу. Она аккуратно выщипывала самый мелкий, нежный пух с птичьего живота и бережно заталкивала его под синюю ткань плаща, утепляя гнездо вокруг щенков. Те затихали, чувствуя, как их окутывает чужое, ещё хранящее кровяное тепло перо. Кремень в это время вытащил из-за пазухи клок сухого бородатого лишайника и горсть мелко накрошенной бересты. Хорёк вытащил из сумки скол кремня. Вторая часть огнива бывалому была не нужна. Он ударил камнем вскользь по обуху своего тесака. Сноп искр брызнул в полумраке. Одна крошечная звезда зацепилась за серое волокно и начала тлеть. Кремень наклонился и стал осторожно, ровно раздувать уголёк. Трут занялся пламенем. Оба молча следили за рождением огня. Тени заметались по каменным стенам. Кремень водил ушами на каждый стон ветра снаружи, не выпуская из лапы оружия. Кремень бросил на дно перевёрнутого шлема плотный снежок, едва прикрыв металл, и придвинул под него тлеющие ветки. Когда на дне заплескалась первая горячая накипь, он стал скупо добавлять снег горсть за горстью, следя, чтобы вода не остывала. Кровохлёбка в это время вскрыла тушку заточкой. Она ловко отделила тяжёлые грудки и мясистые окорочка, насаживая куски на обструганные ясеневые прутья. Кости, крылья и птичьи потроха полетели прямо в кипящую лужицу внутри шлема. Мяса было непривычно много. Оно густо блестело от жира под тусклым светом костра. Кровохлёбка сглотнула. Через несколько минут в её желудке окажется горячее мясо, а не горькая кора. От этой мысли болезненно свело челюсти. Запах жареного заполнил узкую трещину. Птичий жир с шипением падал на раскалённые угли. Услышав этот звук и уловив тяжёлый мясной дух, оба хищника словно по команде вытянули шеи к огню. Их вело одно желание. Кремень шумно, с присвистом втянул ноздрями воздух. Его челюсти начали непроизвольно жевать пустоту. — Долго ещё? — хрипло выдавил он. — Терпи, здоровяк, — бросила Кровохлёбка, хотя её собственные лапы мелко дрожали от нетерпения. — Не сырым же жрать. Рот наполнился густой, едкой слюной. Свёрток с детьми лежал рядом с костром, отогреваясь. Почувствовав запах жира и тепла, малыши заворочались. Раздался тонкий, требовательный писк. Они вслепую пытались вцепиться мордочками в грубую ткань плаща. Кровохлёбка оторвала взгляд от жарящегося мяса. Она наклонилась к свёртку и пару раз лизнула их в макушки, успокаивая. Дети пахли молоком и жизнью. Даже надеждой. Закипела вода. Бульон в шлеме пошёл крупными, густыми пузырями. Кремень достал из мешочка ком каменной соли, положил его на плоский камень и с силой ударил навершием тесака. Он бережно смахнул белую крошку в варево. Кровохлёбка бросила туда же щепотку сухого тысячелистника из своих запасов. Наваристый запах горячего варева ударил в ноздри с новой силой. Хорёк обмотал лапу тряпицей и первым снял с огня горячий шлем. Он сделал длинный, жадный глоток. Зажмурился. Сделал ещё один шумный глоток, зажмурившись, и с шумом выдохнул. Он протянул посуду горностаихе, обнажив свой клык в тёплой улыбке. Кровохлёбка приняла шлем и сделала глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу. Бульон отдавал сталью и застарелой ржавчиной, но сейчас казался слаще мёда. Настоящее, густое варево из голубиного жира, потрохов и костей. Тепло мгновенно, как удар, разлилось по истощённому телу, согревая каждый сустав, каждую промёрзшую кость. Она бережно передала шлем обратно хорьку и потянулась к костру. Поднесла ладонь к жарящемуся мясу, ловя густой, осязаемый жар. Кончиком заточки она коснулась грудки — лезвие вошло легко, как в масло, а из надреза брызнул прозрачный сок. Готово. Кровохлёбка вцепилась зубами в горячую, сочную грудку. Вкус печёной крови и тяжёлого птичьего жира заполнил рот. Кремень тоже не стал долго ждать. Сначала они ели как дикари. Они обрывали мясо с костей и палочек быстро, жадно, так, будто его могли отнять. Но мяса было много. Морок голода отступил после первых кусков. Кровохлёбка медленно отрывала золотистые, истекающие жиром волокна мяса, чувствуя, как тает на языке хрустящая корочка. Кремень протянул ей щепотку соли и она не без удовольствия посыпала ею сочную ножку. Укус треснул сочной плотью. Глаза горностаихи полуприкрылись. Тепло от костра и вкус горячей еды обнимал её. Впервые за долгое время не хотелось скрываться или бежать. Хотелось просто быть. Напротив неё Кремень аккуратно обсасывал каждую косточку. Его губы лоснились от жира. Он больше не хрипел — из его широкой груди доносилось низкое, глубокое и сытое утробное ворчание. Кровохлёбка остудила пальцы и окунула мизинец в жирный бульон на дне шлема. Она поднесла его к слепым мордочкам детей. Малыши жадно, с чавканьем всосали влагу с её когтя. Горностаиха проглотила ещё один кусок, запив его густым варевом. Острая, режущая боль в животе окончательно отступила. Каменный пол ледяной трещины больше не казался холодным. Здесь было спокойно, сытно и невероятно тепло. На ясеневых прутьях всё ещё оставалась добрая половина птицы. Вяхирь оказался слишком матёрым; даже два измождённых зверя не смогли осилить такую тушу за один раз. В тесной расщелине густо пахло жареным мясом и дымом, а с недоеденных кусков на угли всё ещё лениво капал жир, выбивая короткое шипение. Кремень снял остатки с огня, дождавшись, когда мясо перестанет обжигать лапы. Он споро завернул куски в мешковину и прибрал в сумку, плотно затянув ремни. Теперь у них был верный, увесистый запас на завтрашний переход. В трещине стало совсем тихо, и время будто замедлило свой ход. Кровохлёбка вытянула лапы к огню, блаженно выдохнула, взяла свёрток с детьми. Покачала их, аккуратно помяла эти пушистые комочки, массируя их. Поцеловала. Один носик. Второй носик. Вот так. Костёр постепенно прогорал. Его яркие языки уступали место ровному багровому жару углей, подёрнутых седой золой. Сытость разморила хищников, наполнила их долгожданным покоем. Но хватит бездельничать. И засыпать было рано. Кровохлёбка присела у кострища со своими древками из молодого ясеня. Она неторопливо выравнивала их над жаром. Хищница погружала заточенные концы в самое пекло, бережно обжигая древесину до твёрдой, как кость, черноты. Остывшие обугленные острия она оперяла серыми маховыми перьями убитого голубя, туго и обстоятельно приматывая их размоченным в снегу липовым лубом. Кремень сидел напротив. Он положил на широкое колено брусок точильного камня, плюнул на него и мерно, с тяжёлым нажимом, правил лезвие своего тесака. Скупой металлический скрежет заполнял каменную трещину, смешиваясь с завыванием ветра снаружи. Он вдруг прекратил. Хорёк потянулся и взял одно из готовых древок. Деловито окрутил его в толстых пальцах, прищурился на свет углей и небрежно бросил обратно к ногам Кровохлёбки. — Плохие стрелы для хорошего стрелка, — глухо пророкотал он, — за такие наш десятник уши бы ободрал тебе. Кровохлёбка не перестала обматывать луб. Она лишь плавно подняла голову, сверкнув в полумраке жёлтыми глазами: — Десятник? Он тут здесь, с нами хоть, хорёк? — Не, у нас был там, на востоке. Славно тогда воевали... — Правда? И где твоё воинство теперь? Металлический скрежет стих. Кремень отложил точильный камень. Он выудил из-за пояса узкий нож и принялся не спеша, с ледяным спокойствием, вычищать запёкшуюся кровь из-под кривых когтей. — Разбито, — коротко ответил самец. — У Мшистой зажали, твари ушастые. Он ковырнул под ногтем особенно тёмный сгусток, не поднимая взгляда от своих лап. — Помню, от обоза нас отсекло тогда. Там самка моя осталась. И щенок, — его голос был сух. — Ладно. Отрезанный ломоть. Горностаиха туго затянула мокрый луб на очередном древке. Узел лёг намертво, врезавшись в кору. Она закусила губу в тишине, но всё же решилась. — Мой тоже не вернулся, — произнесла она, глядя, как тлеют угли. — Ушёл на охоту, когда листья ещё не все опали. И всё. Кремень перестал скрести когтем. Он медленно поднял тяжёлый взгляд на горностаиху. В его изуродованной морде не было насмешки. Он лишь понимающе кивнул. — Лес не прокормит двоих взрослых и сосунков, — прохрипел хорёк. Он посмотрел на свой тесак. — Он сделал то, что должен был. Как и я. Похожи мы с ним, ха... Лапа Кровохлёбки дёрнулась. Ясеневое древко лопнуло в её кулаке с резким, сухим треском. Острая щепка царапнула палец, выпустив каплю крови, но горностаиха даже не поморщилась. Она перевела на хорька холодный взгляд. — Ничем вы с ним не похожи, — процедила она так тихо, что слова едва пробивались сквозь гул ветра. — Молчи и нож свой точи. Кремень не спрятал глаз. Он не стал скалить зубы, лишь криво, понимающе усмехнулся одним уголком губ. Кровохлёбка уже не смотрела на него, лишь взяла новую заготовку. Тихий скрежет металла о камень и скрип заточки об обожжённое дерево вновь заполнили трещину. Прошло немало времени, прежде чем хорёк отложил точило. Кровохлёбка закончила обматывать последнюю стрелу и с нажимом провела подушечкой большого пальца по чёрному, обожжённому острию. Острое. Убьёт. — Тебя так из лука бить тоже он выучил? — голос хорька с хрипом разорвал тягучую пещерную тишину. Кремень кивнул подбородком на чёрное острие стрелы в её пальцах. Горностаиха медленно прикрыла глаза в знак согласия. Она отложила древко на камень и поправила жёсткий край синего плаща, под которым мерно дышали щенки. Её ладонь привычно, успокаивающе легла на тёплый свёрток. — Он. Кремень усмехнулся одним уголком пасти. Кончиком своего тесака он небрежно ковырнул серую золу у самого края кострища, обнажив алое нутро тлеющих углей. — Хороший стрелок. С таким ремеслом с голоду не пухнут, — хорёк покосился на неё, проверяя на прочность. — И бесследно не пропадают. Если только сами не захотят. Она не стала скалить зубы. Злость давно выгорела, оставив после себя лишь холодную, как донный лёд, прагматичность. Кровохлёбка смотрела на угли. В её жёлтых зрачках плясали багровые искры. — Он не хотел бросать нас. Хочу в это верить. Просто у него в голове сквозняк гулял, — ровно произнесла она. — Мечтал выслужиться. Думал, если отваживать чёрных ворон да крупных сорок от поселений этих... благородных, то они нас за своих примут. Зимовать пустят. Птицы-то не только зерно клюют. Они щенков с полей таскают. «Диббунов», как их эти пентюхи называют. Вот он и решил их диббунов сторожить. Всё в небо смотрел, падальщиков выискивал. Хорёк издал короткий, лающий смешок. — От ворон мышиных выродков сторожил? Ну-ну. А может, не воронье его сгубило, — Кремень криво оскалился, блеснув клыком. — Выскочил к ним с подстреленной птицей, ждал подачки, а нарвался на зайцев. Или выдр. Камнем ему башку раскроили, или кишки свои посмотреть дали, сабелькой лихой. За морду не ту. У них разговор короткий. Кровохлёбка промолчала, глядя на угли. — Он и этому тебя учил? Тоже небо пасти? — Меня? — Кровохлёбка медленно повернула голову. Её губы дрогнули в кривой, хищной полуулыбке. — Меня учил мой папка. И он говорил так: дураки пусть ищут ягоды под снегом. Умные ищут тех, кто эти ягоды уже собрал в мешок. Тяжёлая челюсть Кремня чуть отвисла. А затем расщелина наполнилась его низким, утробным, каркающим хохотом. Он с силой хлопнул широкой ладонью по своему бедру, затянутому жёсткой мешковиной. — А вот это по-нашему! — пророкотал хорёк, одобрительно прищурив зелёные глаза. — Золотые слова. Сработаемся, лучница. Пламя окончательно осело, подёрнувшись толстым слоем серой золы. Воздух в расщелине изменился: терпкий дым прогоревших веток смешался с густым, сытным духом вареного мяса. Синеватый свет, сочащийся из узкого входа, ещё не померк окончательно. Удачная охота позволила им встать на стоянку необычно рано. Кровохлёбка сдвинула готовые стрелы в колчан из древесной коры. Впереди лежала долгая, бесконечная зимняя ночь. Времени было столько, что даже с учётом стрёма у входа по очереди, они оба успеют выспаться всласть. Сведённые от долгого перехода лапы наконец-то отдохнут. Горностаиха осторожно отогнула плотный край синего аббатского плаща у себя на груди. В блеклых остатках дневного света она разглядела на спинках спящих щенков первые полоски жёсткой, ослепительно белой шерсти. Шкурка менялась. Они готовились к зиме. Кровохлёбка бережно запахнула ткань обратно, плотнее прижимая тёплый, равномерно сопящий свёрток к животу. Кремень с кряхтением поднялся с места. Он тяжело переместился к узкому выходу из трещины и уселся прямо на землю, прислонившись широкой спиной к камню. Хорёк вытянул длинные лапы, и его массивная фигура в толстой стёганке почти полностью перегородила проход, наглухо отсекая ледяной сквозняк снаружи. Зазубренный тесак привычно лёг на его колени. — Спи, — глухо бросил он, не оборачиваясь и вглядываясь в сумеречный лес. — Разбужу когда луна будет над лесом. Кровохлёбка подошла ближе и опустилась на камень рядом с ним. Не оставляя зазора, она придвинулась вплотную, вдавив худую спину в его тёплый бок. Спереди она свернулась плотным калачиком, укрывая собой детей. Она закрыла глаза. Прижавшись к крупному, пышущему жаром самцу, с тяжестью мяса в желудке, она начала проваливаться в сон. В полудрёме она вдруг ясно вспомнила уютный сумрак старой норы, терпкий запах сухих трав и шерсти. Горностаиха едва слышно вздохнула, глубже зарываясь носом в воротник плаща. Её голос был шелестом последней листвы. — Эх, зачем ты нас оставил... Сверху, от перегораживающей выход туши Кремня, донеслось короткое фырканье. Он услышал. Кровохлёбка крепче обняла свёрток с детьми и провалилась в тяжёлый, густой сон.

"Вот так, малыш! Не верили, но отбили тебя от этих подонков. Спи. Набирайся сил." Нейроарт

За Гриди не скажу, но у меня подобное возможно только если хищник находится в состоянии крайнего голода и истощения, когда перед ним стоит вопрос умереть или съесть другого зверя и выжить. Но одновременно с этим запускается процесс который я называю "Законом Дичания": употребление в пищу мяса разумного зверя запускает «обратную эволюцию» - резко увеличиваются физические параметры, хищник становится крупнее и сильнее, но при этом теряет разум, речь и антропоморфные черты, превращаясь в чудовищное неуправляемое существо которым движут только инстинкты и голод.

Не знаю, намеренно или нет, но автор словно противопоставил поведение "благородных" зверей и хищников. Выдра и белка по факту оставили мышь у себя за спиной в опасной местности (и поплатились за это), а хорёк и горностайка при всём недоверии поддерживают друг друга. Ещё хотел спросить: ты допускал возможность чтобы Кровохлебка буквально съела мясо убитых мыши, белки и выдры? Или поедать трупы разумных это слишком сильное табу для всех зверей?

*** Лес вымер. Птицы попрятались в дупла, всё живое забилось глубоко в норы. Ни единого звука, кроме мерного, сухого хруста промёрзшей земли и мёртвой листвы под её лапами. Редкая хвоя осталась позади. Здесь лес ощетинился голыми, сухими пальцами дубов и кленов. Мир застыл, скованный предчувствием зимы. Милосердия от неё не ждали. Кровохлёбка шла споро, но по старой привычке осторожно. Она двигалась от ствола к стволу, вжимаясь в тени, даже когда прятаться было не от кого. Горностаи переодеваются к зиме, превращаясь в белое пламя. Однако шкурка Кровохлёбки запоздала на этот древний как время зов. Скудные осенние харчи из кислых ягод, горьких кореньев и редкой, тощей дичи не дали отрастить плотный подшёрсток. Она оставалась серой, клочковатой и пугающе худой. Холод покусывал её. Тянул тепло из костей, наплевав на тонкую шубку. За щекой она перекатывала трофейный засахаренный каштан. Драгоценное топливо для внутренней печки потеряло сладость, и она с мягким, довольным урчанием его разгрызла. Искра жизни для её остывающего тела. Ветер швырнул ей в морду горсть снежной крупы, жаля глаза. В ветвях завыло. Лес отозвался древесным стоном. За пазухой, в самом сердце её скудного тепла, испуганно задрожали живые комочки. Кровохлёбка ощутила этот дрожащий писк кожей. Он был тонкий, как ниточка, готовый оборваться в любую секунду. Тогда Кровохлёбка запела. Её голос, сипящий в диком холоде и прорывающийся сквозь долгое молчание, звучал глухо. Он был словно шелест сухих камышей или скрежет льда по камню. Это была тихая, ломаная песня. Она полнилась свирепой, животной любовью. — Спите, крохи в шерсти теплой... — выдохнула она, подстраивая ритм шагов под неровный мотив. — Не убойтесь... чащи мёртвой. Мамин нож... остёр и долог, Спрячет нас луны осколок... Она поправила лямку самодельной переноски на груди, прикрывая свёрток худой, дрожащей лапой. — Ни барсук, ни злая птица... Никогда не... покусится, — её голос сорвался на хриплый кашель. Она сплюнула на снег густую липкую слюну, и продолжила, наливаясь стальной горечью. — Снег застелет... белый луг, Мы идём с вами на юг... Мама здесь, не бойтесь стужи, Вьюга пусть... снаружи кружит. Греет вас огонь сердечный В этой ночи бесконечной. Вьюга ударила наотмашь, когда небо окончательно почернело. Ветер уже не выл. Он срывался на визг, закручивая снег в слепящие воронки. Лес превратился в ревущую преисподнюю белого холода. Усы покрылись инеем. Кровохлёбка брела, утопая в рыхлых заносах. Она свернулась вокруг свёртка на своей груди, превратившись в живой щит. Малыши молчали. Это пугало больше всего. Когда под корнями вывороченного дуба мелькнула узкая, чёрная щель, она немедля втиснулась в неё, привычно пропустив вперёд конец длинного лука. Только оказавшись внутри, она поняла. Нора занята. В темноте, пропитанной запахом прелой земли, густо разило мускусом, мокрой шерстью и старой сталью. Тяжёлый воздух надавил на неё, словно выталкивая из норы в завывающую пургу. Во мраке вспыхнули два тусклых, бледно-зеленых угля. Послышалось низкое, вибрирующее рычание. Тёмная маска. Гибкое мощное тело. Хорёк. Самец. Он заполнял собой это укрытие. Широкие плечи бугрились под грязной, задубевшей от пота и крови стёганкой. Это был воин. Его морда, исполосованная старыми шрамами, казалась высеченной из грубого песчаника. Она выглядывала из-под грязной войлочной шапочки. Ржавые кольца кольчуги и широкополый шлем были сброшены на холодную землю, чтобы не вытягивать из тела последнее тепло. В его правой лапе тускло поблёскивал тяжёлый, зазубренный тесак. Широкое лезвие замерло в нескольких дюймах от входа, готовое полоснуть чужака по горлу. Взгляд был голодным и смертельно уставшим. Кровохлёбка не отступила. Она не пойдёт на мороз. Она медленно стянула с плеча свою ношу и осторожно опустила свёрток в нишу между корнями. Прижалась к ней спиной. Свёрток едва слышно пискнул. Она поднесла лапу к поясу. Медленно. Сухая змеиная кожа впилась в пальцы. Зазубренное лезвие было ледяным даже сквозь эту намотку. В глазах Кровохлёбки не было ни страха, ни вызова. Только готовность убивать и умирать. Хорёк повёл рваным ухом. Его глаза скользнули по ножу, метнулись к слабо пискнувшему свёртку и поднялись к лицу горностаихи. Он медленно, демонстративно отвёл тесак в сторону и вогнал его в рыхлую землю у своего колена. Затем он коротко, почти незаметно мотнул подбородком вглубь норы. Кровохлёбка медленно потянула за собой свёрток. Она села на сухой краешек в двух шагах от выхода. Нож всё ещё холодил её костлявую лапу. Тишина разлилась замерзающей смолой. Ночное зрение Кровохлёбки выхватывало детали. Она смотрела на зазубрины на его тесаке, на его тяжело вздымающуюся грудь. Но ни в коем случае не в глаза. Самец шумно втянул ноздрями воздух, его верхняя губа чуть дрогнула, обнажая желтоватый клык. Осматривал её. Словно взвешивал что-то. Хорёк зашевелился. Его мозолистая ладонь скользнула к поясу, к трофейной сумке, расшитой нежными зелёными нитками. Пятен крови не было. Наверное, остались лишь на земле с бывшим хозяином. Или хозяйкой. Он достал оттуда жёсткий, сморщенный пучок сушёного корня и пододвинул его по земле к Кровохлёбке. Горностаиха посмотрела на сухие стебли, затем на хорька. Ухмыльнулась уголком рта. Злая шутка судьбы — получить в дар саму себя. Кровохлёбка. Горькое лекарство для остановки крови. Не убирая ножа, она достала из мешочка один каштан. Положила на землю рядом с корнем. Самец посмотрел на лакомство, затем дважды коротко постучал когтем по почве. Мало. Кровохлёбка помедлила, чувствуя, как внутри ворочается жадная тревога, но затем достала ещё два. Сделка. Она свободной лапой сгребла корень. Убрала его в сумку. По пути лапа задержалась у свёртка. Кровохлёбка поднесла грубые пальцы к маленьким носикам. Живы. Спят. Хорёк не стал глотать каштаны сразу. Он взял один — крошечный на фоне его массивной лапы — и отправил в пасть. Кровохлёбка видела, как медленно начинают двигаться его челюсти. Складки у его глаз разгладились, вечная судорога покинула тяжёлый подбородок. Он зажмурился, катая сладость по языку, и из его мощной груди вырвалось низкое, вибрирующее урчание. То был не то рык, не то стон. Он замер, словно оглушённый. Давно, верно, не прикасался к такой сладости. Он раскрыл глаза. Хорёк молча развернулся к лазу и начал подгребать к нему комья земли и переплетённые корни. Он оказался к Кровохлёбке боком. Бедро защищала лишь грубая мешковина штанов. Либо он её презирал. Что же ты, мол, мне сделаешь? Либо... Горностаиха секунду смотрела на эту уязвимую плоть под мешковиной. Затем она медленно опустила ладонь с заточкой. Она встала рядом с самцом, плечом к плечу. Лишь свист сквозняка и скрежет когтей по промёрзшему грунту нарушал тишину. Кровохлёбка затыкала щели сухой листвой и крошевом жёсткого снега. Хорёк ворочал тяжёлые, неподатливые пласты земли. В тесном пространстве быстро стало душно, запахло мокрой шерстью и острым, кислым потом. Но главное, что холод постепенно уступал слабому, но теплу. И все же мороз хотел взять своё. После согревающей работы, замершая горностаиха начала мелко дрожать. Самец тоже прятал грязные лапы в рукава своей стёганки. Он придвинулся первым. Осторожно прижался широкой спиной к её лопаткам. Она ответила, откинувшись назад. Чужое, густое тепло медленно потекло сквозь её тело, отогревая кости. Вместе с приливом тёплой крови по лапам загуляли покалывающие иголочки. Дети за пазухой завозились, прижались ко вновь потеплевшему животу, тычась в него мордочками. Его сиплое дыхание замедлилось и вскоре сменилось тихим храпом. Кровохлёбка покосилась назад. Хорёк положил тяжёлую голову на лапы, привалившись к ней всем весом. Он спал, сжимая свой тесак. Шли часы. За заваленным лазом была лишь гудящая вьюгой тьма. Веки жгло, словно в них насыпали толчёного камня. Мутное ночное зрение выхватывало пляшущие тени на земляных сводах. Каждый миг был борьбой с вязким, липким забытьём, которое тянуло её вниз, в чёрную пасть сна. Тяжёлый толчок в плечо заставил её вздрогнуть. Хорёк зашевелился, разворачиваясь. Самец поудобнее перехватил тесак. Кровохлёбка привычно вцепилась в нож. Однако он не смотрел на неё. Его взгляд, хмурый и сосредоточенный, прикипел к заваленному лазу. Хорёк замер, выставив вперёд мощное плечо, словно живая баррикада. Хриплый выдох со свистом вырвался из её груди. Хорёк был неподвижен. Пальцы медленно, неохотно разжались с рукояти заточки. Смертная усталость наконец взяла своё. Горностаиха обмякла, привалившись к тёплой спине под стёганкой хорька, и спрятала нос в шерсти спящих детей. Кровохлёбка провалилась в тяжёлый, душный сон. *** Кровохлёбка проснулась от тычка под рёбра. Её кисть уж было метнулась к ножу, но хорёк лишь потянулся. Сухими ветками хрустнули его суставы. Он оторвал свою спину от её, и холод лизнул её худую шкурку под старым плащом. Утро обрушилось на лес глухой, вымороженной тишиной. Ветер сдох. В норе остался лишь тусклый синеватый полумрак. Кровохлёбка запахнула края стёганного свёртка у груди. Внутри слабо копошились два крошечных комка. Слепые. Сквозь редкий, белесый щенячий пух просвечивала синюшная кожа. Мать плотнее прижала ладонь к свёртку, стараясь поймать неровное, едва заметное дыхание. Самец ударил кулаком в заваленный лаз. Пробка из снега и земли с уханьем вывалилась наружу, и в нору ворвался режущий глаза белый свет. Хорёк замер в проёме. Снаружи, куда хватало глаз, лежала скованная настом пустошь под голыми деревьями. Его голос был глухим, шершавым, низким. — Кремень. Горностаиха нащупала жёсткие узлы на лямках переноски. Затянула их. — Кровохлёбка. Хорёк обернулся. Резкий утренний свет высветил шевелящийся пух в складках её лохмотьев. Взгляд Кремня, уставший и пустой, на секунду задержался на свёртке. — Сезонов им сколько? Кровохлёбка накрыла детей узкой ладонью, пряча от света. — Меньше половины. Кремень лишь скрипнул зубами. Поднял с земли тяжёлый тесак. Лязгнула пряжка — на широкий пояс легла трофейная сумка. Кольчугу и шлем закрепил на тесёмках. — Нам не по пути, — произнёс он и шагнул к выходу. Кровохлёбка не двинулась с места, все так же сидя у лаза. Она бросила быстрый взгляд на бездонную снежную целину снаружи, а затем на свои костлявые, дрожащие лапы. — Четыре уха и глаза лучше, чем два, Кремень, — её голос прозвучал скрипуче. Без вызова или просьбы. — Будешь бить тропу, забьёшься, запыхаешься. Услышишь ли угрозу? Учуешь ли? Хорь нахмурился, скривив губы. Кровохлёбка не дала ему сказать. Лишь ткнула тонким пальцем в его стёганку, прямо туда, где билось его сердце. — А ночью? Мороз тебя убаюкает. Не проснёшься. Я буду бить тебя под ребра, чтобы ты очнулся. Со мной ты дотянешь до утра. Кремень мазнул глазами по её впалым щекам и встретился с горностаихой взглядом. Она не отвела жёлтых глаз. Лишь тронула тёмный ясень лука за плечом. — И я не трачу стрелы впустую. Кремень опустил взгляд на матовую, полированную лапой рукоять. Затем глянул на колчан из коры с единственной стрелой. — Одна стрела, — голос Кремня заскрипел, как промёрзшая ветка. Он кивнул на синий стёганый свёрток с детьми. — Для них бережёшь? Отмучиться? Проверка на гниль. Кровохлёбка спокойно посмотрела ему в глаза. — Для этого есть нож. А она — для первого, кто встанет на пути. Хорёк смерил её тяжёлым взглядом. В уголках его шрамированных губ дёрнулось подобие одобрения. Он отвернулся к выходу. — Посмотрим. Он шагнул в пустошь. Наст под ним хрустнул, и сугроб вмиг сожрал его лапы по самое колено. Хорёк остановился, повернув исполосованную морду вполоборота. — Юг? — Юг, — эхом отозвалась Кровохлёбка. Кремень навалился массой на сугроб, проламывая ногами глубокую борозду в девственном снегу. Горностаиха вышла из норы. Она аккуратно ставила свои лапы ровно в продавленные следы хорька, прячась за его широкой спиной. Два тёмных пятна начали пробивать себе путь сквозь белую смерть.

В том-то и дело, что Рэдволл - это серьезное зверо-фэнтези, которое только маскируется под детскую книжку.))

Всем приветики! У меня моя маленькая победа и личная радость) Цитирую: "Добрый вечер, друзья! Я два года этого ждал, сам ждал, как никто другой, и дождался! Читатели оставались без продолжения так долго, но не оставили группу, не бросили идею, не отложили историю в долгий ящик! Это всё Вы, потому что Вы - самые лучшие у меня!) И только для Вас, самых лучших, я подготовил продолжение книги "Путь в чистые небеса"! Глава 29 носит название "Избавление". Это глава про эмоции, про выбор и про доверие, однако эти слова относятся далеко не только к Главному Герою. Эпиграф к главе говорит здесь о многом, и его раскрытие приближает нас к кульминации книги. Следующая глава - финальная! Третий том завершит основную историю "Пути", ту, которая изначально планировалась мною ещё 15 лет назад (подумать только!). Сейчас мы подходим к открытию основных тайн, часть из них раскроют себя уже в этой главе, но и она наверняка не оставит Вас без вопросов. В главе 29 мы встретимся со старыми героями, посмотрим на новых, поищем друзей и врагов, и, наверное, поспорим о том, кто тут прав, а кто виноват. Я очень надеюсь, что новая глава не оставит нас без дискуссий, без эмоций и вопросов, а ещё поддержит интерес к истории и книге в целом! Что ж, ребята, давайте читать! С нетерпением жду Ваших отзывов, комментариев, мнений и вопросов! Не стесняйтесь писать, спрашивать и делиться мнением! В ближайшее время обязательно запустим классическое (а может, даже лучше!) онлайн-обсуждение продолжения, по давней традиции поговорим о новом, о прошлом и будущем этой истории, обсудим главу и анонсы, связанные с книгой и другими проектами, так что буду всех ждать на обсуждении! Нам точно будет о чём поболтать! Спасибо большое, что всегда ждёте, пишите, спрашиваете и помните Вашего покорного слугу) А пока - работаю над продолжением, над финалом, и, возможно, он уже совсем не за горами!.. P. S. В фотографиях появляется наша старая знакомая - Роза от нейросети в исполнении Александра, за что ему низкий поклон и большое спасибо! Пусть её образы помогут Вам настроиться на прочтение, а заодно закинут Вам небольшой спойлер о возвращении загадочной лисицы) P. S. S. Другие форматы документа представлены в файлах группы https://vk.com/put_v_chistie_nebesa #ПВЧН #Путь_в_чистые_небеса #Put_v_chistye_nebesa #Balto #Bolto #фанфик #Балто-фанфик #Балто #Болто #Стил #Steele Путь в чистые небеса. Полная книга (29 глав).docx

Меланхолический Кот Линум и его встреча с Руссой?

Ну, тогда знаменитый меч!

По коллажам я так полагаю загаданы поединок Дамуга и Бирла за титу Острейшего (первый) а на втором судя по всему загадана Крегга.

Брагун Поиск по изображению выдал Томаса Канти. Это обложка к "Маттимео".

Обалдеть! Youtooz выпустили* лимитку по Рэдволлу! Во, фотка с презентации, Русса Бездома. Отлично всё передали: и тёмно-рыжую шерсть, и зеленую тунику, и даже котомку за плечом! Все детали на месте! С любовью к оригиналу! Так держать!!! 🔥🔥🔥 Нейроарт. * Конечно же не выпустили, это чисто часть загадки, все события вымышлены и бла бла бла

Длинношей буквально:

*** Утро пахло сырым снегом. Давно Кровохлёбка не просыпалась не от сосущей боли в желудке, а от тёплой тяжести в теле. Молоко прибыло. Густая, горячая жизнь. Она лежала на боку, полузакрыв глаза, и слушала жадное, торопливое чмоканье. Крошечные лапки месили её живот, отвоёвывая себе жизнь. Она осторожно, стараясь не поцарапать, провела когтем по прозрачному ушку одного из детёнышей. Вдохнула их запах — молочный, пыльный. Бесконечно родной. Запах её крови. Ради этих слепых комочков она готова была выпить море и сожрать солнце. Сердце в груди билось ровно и тяжело. Оно переполнилось до краёв болезненной, свирепой нежностью. Но лес не прощает мягкости. Лес пахнет кровью, пролитой ночью. Труп толстяка в синей тунике скоро начнёт смердеть сквозь первые морозы на весь подлесок. К нему слетятся вороны и перелётные грачи. Они не побрезгуют полакомиться и свежей плотью горностайки, попади она им на глаза. Из когтистых лап прилетит валун, вминая угловатый череп внутрь. И всё. Так просто. Дозор из красного аббатства будет ещё хуже. Она уложила сытых детей, туго спеленала в окровавленную ткань и выскользнула из-под вяза в седое морозное утро проложить путь до оврага. Быстро. Когда она возвращалась, ветер переменился. Сначала пришёл запах. Мерзкий, резкий дух дегтярного мыла и чистой, сытой шерсти. Потом звук. Тяжёлый хруст промёрзлой листвы. Слишком громкий. Чужаки не таились. Кровохлёбка распласталась за стволом поваленной сосны. Осторожно выглянула. Сердце рухнуло в ледяную пустоту. К её норе шли двое. Мелькнуло яркое пятно зелёного плаща поверх рясы. Цвета аббатства. Они шли прямо к корням вяза. Чужаки топтались у входа хозяевами. Рослая выдра, кутаясь в толстую суконную куртку, вертела в лапах тяжёлую дубинку из морёного дуба. На поясе болталась праща. Рядом ёжился от холода белка. Белка опустилась на одно колено. Она вгляделась в спасительную тьму норы, где спало сердце Кровохлёбки. Дерево тёмного ясеня уже лежало в лапе горностаихи. Три пальца на оперении. Кровохлёбка бесшумно вытекла из-за ствола. На одно колено. Заскрипела натянувшаяся тетива. Жёлтые глаза превратились в щели. Дыхание остановилось. — Фолгрим, послушай, — белка нервно дёрнула ухом. — Там возня какая-то. Под корнями. Выдра подошла ближе, мёрзлые листья хрустнули под башмаками. — Возня? Отойди, Келлум. Вдруг змея? — Какая змея в такой мороз? — Келлум бесцеремонно сунул длинную лапу в нору. Длины не хватило. Он сунул туда свою узловатую дубинку с пояса. — О, подцепил что-то... Тяжёлое. Из-под корней вяза раздался тонкий, жалобный писк. Белка резко потянула на себя. На пожухлый, припорошенный снегом мох выкатился синий свёрток. Ткань развернулась. Два крошечных, слепых, покрытых светлым пухом тельца шлёпнулись на промёрзлую землю. Они тут же засучили лапками, сжимаясь от ударившего по ним мороза. Заплакали. — Сезоны милосердные... — выдохнул Келлум, отшатнувшись. В его глазах мелькнула жалость пополам со страхом. Он поспешно потянулся к ним. — Замёрзнут же. Тяжёлая лапа выдры перехватила его запястье. Фолгрим вперился в синюю ткань. Ноздри его широкой морды раздулись. — Погодь. Погодь, Келлум, — голос выдры дрогнул, а затем налился глухой, клокочущей яростью. — Это же плащ брата Горацио. Его нечисть прирезала совсем недалеко отсюда. Фолгрим грубо вырвал ткань из лап белки. Повертел перед глазами. — Точно. Вот вышивка аббатская. А эти твари... Выдра выхватила из-за пояса дубинку. Очертания костяшек проступили даже через шерсть. — За плащ убили! — рявкнул Фолгрим, глядя на скулящие комочки со смесью омерзения и ненависти. — За тряпку!!! Чтобы свой выводок прятать?! Отойди, Келлум. Белка вскочила на ноги, отпихивая выдру в грудь: — Фолгрим, остынь! Это же дети... Они-то не убивали! — Ага! — Фолгрим с силой отшвырнул Келлума. Белка кубарем полетела на корни вяза. — Только сейчас на их писк вся семейка прибежит! И отправит нас в Тёмный Лес вслед за Горацио! Отойди! Голоса звучали глухо, как сквозь толщу воды. Мышцы спины Кровохлёбки горели от долгого натяжения. Пальцы на тетиве деревенели от холода. Мир сузился до тяжёлой дубинки. Та пошла вверх. Зависла над детьми. Предел. Пальцы разжались. Сухой щелчок. Фолгрим не успел опустить дубинку. Тяжёлый кремнёвый наконечник с влажным хрустом проломил затылок и с глухим стуком вырвался из горла. Розовые брызги веером легли на листву. Жизнь покинула зверя вмиг. Тяжёлое тело обмякло и мешком рухнуло на промёрзлую землю. Дубинка глухо стукнулась о корни в жалком дюйме от пищащих детёнышей. Келлум резко сел в снегу. Глаза широко распахнулись. Белка вскинула лапы, издав сдавленный вскрик ужаса. Поздно. Пальцы работали быстро. Вторая стрела скользнула по гладкому дереву лука под скрип тетивы у самого уха. Келлум встретился со льдом жёлтых немигающих глаз матери. — Прошу, не на... Пальцы Кровохлёбки разжались. Стрела влетела прямо в открытый рот. Острый кремень с влажным треском пробил нёбо, раздробил шейные позвонки и с чавканьем вышел из затылка. Ствол вяза окропила густая тёмно-бордовая каша. Белка издала булькающий звук сквозь пузырящуюся на губах кровь и рухнула на спину. Её задние лапы ещё несколько секунд судорожно скребли стылую землю, выбивая прелые листья, пока не замерли навсегда. Лес снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь тихим плачем замерзающих малышей. Она упала на колени перед своими детьми. Оружие выпало на заиндевевшую листву. Лапы, мгновения назад сжимавшие лук мёртвой хваткой, стали мягче шёлка, когда сгребли с земли пищащие комочки и прижали к груди. — Тише, тише, мои хорошие. Мама здесь. Мама никому вас не отдаст. Она потянула края синей ткани до боли в пальцах. Ткань ещё хранила их тепло. Кровохлёбка туго, слой за слоем, пеленала слепые комочки, превращая их в один тёплый свёрток. Мороз снаружи уже пробовал тепло нежной кожи детёнышей колючими иглами. Она прижала их к животу, под ребра, где все ещё колотилось загнанное, бешеное сердце. Она зачалась из стороны в сторону. Медленно. Тяжело. Горло сдавило сухим комом. Из груди вырывался не то стон, не то рык. Утробный такой звук. До дрожи в костях. Она медленно поднялась на ноги, не выпуская свёртка. Взгляд скользнул по телам. Земля под ними уже начала подтаивать, принимая новых жильцов. Белка хрипела красной пеной. Лапа выдры дрожала остатками сил. Морозный воздух прорезал тошнотворный дух. Расслабленные кишки мертвеца опорожнились на снег. Смерть грязна. Благородное мясо воняет так же, как любое другое. Горностаиха подошла вплотную. Тяжело, с глухим стуком пнула мёртвую выдру под обмякшие ребра. Молча. Воронам всё равно, кого клевать. Она не стала убегать. Больше не было нужды прятаться в тенях. Кровохлёбка опустилась на корточки рядом с телом выдры. Спокойно, почти степенно. Достала заточку. Острое лезвие с тихим хрустом вспороло тугой жгут из плетёной конопли, на котором висели сумки. Она работала медленно, без суеты. Покачивала заснувших малышей. Выбирала самое ценное. Её пальцы больше не дрожали. В сумке выдры обнаружилась большая лепёшка. Овсяная, густо замешанная на меду. Она ещё хранила слабый дух печи и сухих трав. Горностаиха уселась прямо на корень вяза, под которым остывали тела. Она откусила кусок. Тягучая сладость коснулась языка. Она не рвала и не скулила. Кровохлёбка жевала медленно. Смаковала каждый жёвок. Глядела, как над развороченным горлом Келлума поднимается последний сизый пар. Было хорошо. Тишина. Сладкое тесто обволакивало пасть патокой. Она проглотила последний кусок. Внутри осело плотное, ровное тепло. Кровохлёбка работала споро, но без суеты. Тяжёлый бурдюк из просмолённого льна с плеском перекочевал на её плечо — судя по запаху, внутри была вода, щедро разбавленная кислым яблочным вином. С перевязи выдры она срезала тугой мешочек с солёными сухарями и вяленой рыбой. Вытряхнула камни из поясной сумки. Пригодится. А вот её собственные стрелы лес забрал себе. Горностаиха упёрлась лапой в плечо мёртвой белки и потянула за ясеневое древко. Тщетно. Острый кремень намертво заклинило в позвонках. Подступающий мороз уже начал сковывать кровь и мозги в единый, твёрдый ком. Она с тихим рычанием попыталась расшатать стрелу, торчащую из затылка выдры, но та лишь жалобно скрипнула. Дерево могло треснуть в любой момент. Чтобы вырезать наконечники, понадобится нож, перепачканные по локоть лапы и добрых полдня времени. Полдня, которых у неё не было. Воздух вокруг стремительно выстывал, превращаясь в колючее, режущее стекло. Небо над кронами деревьев из прозрачно-серого стало угрожающе свинцовым, тяжёлым. С севера надвигался настоящий буран. Кровохлёбка с сожалением провела подушечками пальцев по гладкому ясеню, прощаясь с верным оружием, и с хрустом обломила торчащие концы, чтобы забрать хотя бы оперение. Кремень остался в мертвецах. Пусть сытые герои заберут его с собой в Тёмный Лес. На память о тех, кого считали грязью. Она разорвала щегольский зелёный плащ белки на широкие полосы и соорудила из них плотный заплечный мешок, крепко примотав его к груди. Внутрь, в кокон из окровавленной ткани, она бережно опустила детёнышей в мягком теплом плаще. Теперь её лапы были свободны, а малыши грелись от самого сердца. Она шагнула прочь от кровавого пятна под корнями вяза. Дальше. На юг.

*** Она выскользнула из норы одна. Взгляд метнулся во тьму, к малышам. Но маршрут надо строить одной. Лес стал прозрачным и предательски звонким. Опавшая листва покрылась инеем. Она хрустела под любой неосторожной лапой, словно горсти ореховых скорлупок. Горностаиха текла между корнями. Серая, грязная талая вода перетекала от тени к тени. В полумиле к югу она нашла то, что искала. Исполинский, раскидистый вяз-патриарх вздыбливал землю узловатыми корнями. Под одним из таких корней зияла глубокая чёрная щель. Она была скрыта от чужих глаз густым завалом валежника. Идеальный тайник. Она вернулась. Дети спали. Изморозь на листьях снаружи уже была розовой от солнца. Кровохлёбка бережно подхватила шерстяной свёрток из кротового плаща. Грубая ткань пахла пылью. Сквозь неё передавалось пульсирующее тепло крошечных сердец. Она выбралась наружу, прижимая драгоценный груз к животу. Каждый мускул под худой шкурой был натянут тетивой. Она припадала к земле. От камня к камню. От куста к кусту. От ствола к стволу. Ветер принёс запах. Печёные яблоки. Тёплый сидр. Чистая шерсть. Горностаиха замерла под мёрзлым, ещё не сбросившим листву папоротником. Она вдавила себя в грязь, вжимая детей в живот. В двадцати шагах, на широкой лесной тропе, показался патруль. Две плотные выдры в щегольских зелёных туниках поверх кольчуг и белка с тяжёлым копьём. Они шли вразвалочку. Смеялись. Свежий утренний мороз лишь сиял на их усах. — ...говорю тебе, к полудню точно пойдёт снег, — пробасила одна из выдр, похлопывая лапой по животу, обтянутому добротным сукном. — Скорей бы смениться. Кухня обещала пироги с ежевикой к обеду. Вторая выдра, совсем ещё молодая и угловатая, раздражённо пнула комок мёрзлой земли. — Дались тебе эти пироги. Мой старший сейчас с Командором на восточном рубеже. С воробьями весточку слал, разбили, говорит, ту орду оборванцев наглухо! Гнали их от Кочки до самой Мшистой! А отец меня не пустил, представь. Мал ещё, говорит. Но можешь, мол, подранков ловить по кустам. Расползлись по всему лесу. Работа для героя, ага... Белка усмехнулась в седые усы, небрежно сшибая древком копья сухую шляпку гриба. — Ты ему спасибо скажи. Те негодяи успели много доброй крови попить, прежде чем их к реке прижали. Загнать в угол нечисть — дело нехитрое, а вот без глаза при этом не остаться... Смотри в оба, малой. Оборванцы сейчас злые, терять им нечего. Кровохлёбка лежала неподвижно. Холод от промёрзшей земли проникал сквозь тонкую, по-летнему редкую шкуру прямо в кости. Скудная пища не дала нарастить ни подшёрстка, ни спасительного жира, и ребра под перевязью выпирали острыми дугами. Но там, на груди, где бились два маленьких сердца, было обжигающе горячо. Один из детёнышей во сне чуть пошевелился. Свёрток едва заметно дрогнул. Пальцы горностаихи до боли, до белых костяшек впились в ткань кротового плаща. Мёртвой хваткой. Белка всего в десяти шагах непринуждённо поигрывала тяжёлым копьём с широким стальным наконечником. На отполированном металле плясали розовые лучи солнца. Одно движение. Один случайный, слабый писк из-под грубой ткани, и это копье с влажным хрустом войдёт в свёрток. Насквозь. До самой земли. А молодая выдра, которой так не хватало подвигов, радостно побежит в тёплое аббатство рассказывать за ежевичным пирогом, как они ловко добили ещё одну бродячую тварь. Кровохлёбка до боли в челюстях стиснула зубы, вжимаясь щекой в ледяную грязь. Немигающий взгляд следил за толстыми, добротными ботинками, уверенно ломающими хрустящий иней. Запах резкой, чужой для леса чистоты от их туник забивался в ноздри. Она задержала дыхание, слившись с мёрзлым корнем, всем телом подавляя дрожь, когда широкая подошва опустилась в пяди от её носа. Патруль прошёл мимо. Их смех и уверенные голоса ещё долго висели в прозрачном воздухе. Кровохлёбка подождала, пока тропа не опустела. Не чувствуя обмороженных пальцев, она рванулась вперёд. Лёгкие обжигало, лапы проваливались в ледяную корку, но она остановилась лишь тогда, когда юркнула в спасительную тьму под корнями огромного вяза. В щели пахло прелой древесиной и мокрой землёй. Кровохлёбка свернулась неровным полумесяцем, подставив впалый живот слепым, жадно ищущим мордочкам. Прикосновение влажных губ и беззубых дёсен отозвалось тягучей болью. Молока почти не было. Дети сучили тонкими лапками. Их крошечные коготки месили её свалявшуюся шерсть, словно пытаясь выдавить из материнского тела саму жизнь. Она закрыла глаза, вслушиваясь в их тихое, отчаянное чавканье. Каждый глоток вытягивал из неё остатки сил. Сонные малыши наелись тем немногим, что было, наконец. Мягкие комочки отвалились от её живота. Она вложила их обратно в их грубую колыбель. Они заворочались в шерстяных складках кротового плаща, согревая друг друга. Кровохлёбка осторожно высунула нос из щели под корнем. Снаружи падали первые, редкие снежинки, прямо на покрытые сталью инея листья. Одна обожгла холодом её чёрный нос. Холодная. Она дождётся сумерек и двинется дальше. Хруст раздался совсем близко. Не мерный, уверенный шаг дозорных, от которого мелко дрожит земля. То было тяжёлое, суетливое топтание. Оно споткнулось о скрытый под снегом корень. Кто-то жалобно ойкнул и шумно, с присвистом, втянул носом морозный воздух. Горностаиха замерла. Ветер швырнул ей в морду густой, дурманящий запах. Так пахло не от лесного зверя. Это был обволакивающий дух чего-то жирного, тёплого и неестественно сладкого — словно от перезревших на солнце ягод, но плотнее, сытнее. Примешивался и незнакомый, чистый аромат сухих цветов, въевшийся в чужую одежду. У неё во рту мгновенно скопилась едкая голодная слюна, а желудок свело болезненным спазмом. Она бесшумно выскользнула из-под корней вяза и припала к мёрзлой земле за кустом терновника. В десяти шагах от неё топтался аббатский увалень. Откормленная, рыхлая мышь в синей тунике. Кровохлёбка скривилась. Висящее брюхо почти скрывало добротный пояс. На нём болтался тяжёлый колун. И как его только подняли эти изнеженные лапы? Он вёл себя шумно и жалко. Не дозорный, точно. Обычный сытый благородный зверёк, нацепивший железку. Играет в героя. Гордость Цветущих Мхов. Кровохлёбке хотелось сплюнуть. Дрожал теперь от каждого шороха в сгущающихся сумерках. — Эй!.. — пискляво, срывающимся от страха голосом позвал парень, кутаясь в плотный плащ. Дозор высматривал. — Ребята? Вы где? У меня лапы замёрзли! Он переступил с лапы на лапу. На его поясе тяжело стукнул по бедру туго набитый полотняный мешочек. Запах выпечки стал невыносимо острым. Кровохлёбка смотрела на него из темноты. На эти круглые, трясущиеся щеки. На толстую, нежную шею. На добротный толстый плащ. Стёганый, наверняка подбитый мягким пухом. Целый кусок тёплого неба, в который можно укутать обоих её малышей так, что никакой мороз не доберётся до их худеньких телец. Ходячий шмат аббатского богатства. Сам пришёл. Сам виноват. В груди проснулся тёмный азарт. Не нужен тут лук. Звон тетивы мог разнестись слишком далеко. Здесь нужно было действовать наверняка. Длинные, костлявые пальцы сомкнулись на рукояти заточки. Лезвие скользнуло из ножен, словно нитка из паучьего брюшка. Зазубренный кусок стали тускло блеснул в бледном свете. — Ну пожалуйста! — всхлипнул увалень, утирая нос рукавом чистой туники, и повернулся к терновнику спиной. Кровохлёбка оттолкнулась задними лапами от промёрзлой земли. Ни звука. Ни боевого клича. Грубая когтистая лапа зажала мыши рот. Хищное лезвие с влажным, глухим хлюпаньем вошло под нижнюю челюсть. Сталь царапнула позвонок. Туша тяжело осела на снег, судорожно задёргала задними лапами и затихла. От раны в морозный воздух поднялся густой, сизый пар. Кровохлёбка работала быстро, сноровисто. Она грубо, с треском стянула с мертвеца добротный плащ. Сняла прочный кожаный пояс, срезала ножом большой лоскут чистой туники. Отличная выйдет ткань для перевязок. Тяжёлый колун и короткие, слишком тесные сапоги она оставила валяться в припорошенной снегом грязи. Кровь уже начала стынуть на подкладке плаща бурыми корками, но ей было плевать. Это было тепло. Жизнь, снятая с чужого мёртвого плеча. Вместе со срезанным туго набитым мешочком она схватила добычу в зубы и растворилась в тенях. Вернувшись в тесноту под корнями вяза, она первым делом укутала детёнышей в мышиный плащ. Свернула ткань так, чтобы чистая, мягкая подкладка касалась их животов. Малыши тут же зарылись в пахнущую лавандой материю. Оба довольно засопели. Только после этого Кровохлёбка дрожащими когтями развязала тесёмки трофейного мешочка. Внутри лежал увесистый кусок пирога с ежевикой. Ещё тёплый. Рядом покоился ломоть белого, пышного хлеба, кусок орехового сыра и горсть блестящих, засахаренных каштанов. Она расстелила на глиняном полу лоскут чистой туники и высыпала на него каштаны, отодвинув их в сторону. Ими она будет греться в дороге, рассасывая по одному. Затем она бережно, двумя пальцами, отщипнула крошечный кусочек сладкого теста и положила на язык. Она хотела растянуть это. Закрыть глаза, позволить слюне медленно размягчить сладкий мякиш. Распробовать сладость мёда. Ягоды. Вспомнить, каково это — наслаждаться едой, а не просто закидывать в топку тела горькие коренья. Тело предало её. Как только тягучая сладость ягод коснулась языка, рассудок пропал. Кровохлёбка издала глухой, скулящий звук. Челюсти заработали с бешеной скоростью. Она рвала пирог и белый хлеб когтями, заталкивая огромные куски сыра глубоко в глотку. Она даже не жевала толком. Просто глотала, давилась, кашляла, но продолжала исступлённо жрать, вталкивая еду внутрь грязными пальцами. Она слизала все крошки с холстины. Судорожно выскоблила языком мешочек. Когда хлеб и пирог исчезли, она замерла, тяжело, со свистом дыша. Желудок растянулся. Он также болел, но теперь не голодным спазмом, а острой коликой. В норе стоял запах сладких ягод и мокрой шерсти. Горностаиха сидела на корточках, судорожно облизывая пальцы. И только теперь, когда морок безумия отступил, из её глаз хлынули слезы. Они оставляли блестящие дорожки на перемазанной ягодным соком морде. Она тихо, жалко скулила в темноту. Она просто хотела поесть спокойно. Как достойный зверь. Не как грязная тварь. А поди ж. Сожрала всё, даже не чуя вкуса. Она позволила себе лишь пару всхлипов. Вытерев глаза тыльной стороной лапы, горностаиха сгребла с пола отложенные каштаны и спрятала их в свою походную сумку. На потом. Кровохлёбка свернулась вокруг согревшихся в новом плаще малышей. Внизу, под рёбрами, впервые за долгие дни разливалось настоящее, плотное тепло. Завтра будет молоко.

Горностаиха Кровохлёбка замерла у самого выхода из норы, прижав уши к угловатому черепу. Сырая земля отдавала горечью гниющих листьев и ржавчиной. Тонкие ноздри судорожно втягивали воздух. Привычные ароматы смол и прелой хвои стушевались. Тут пробивался чужацкий, тошнотворно-сладкий запах. Запах розовой воды, льняного масла и свежевыпеченного хлеба. Где-то вдали, за плотным ковром папоротников, мерно хрустели ветки. Тяжёлые, сытые шаги. Такие не прячутся. Это их лес. Бряцание полированной стали. Перестук камешков в поясных сумках. Шорох чистой, выстиранной ткани. Дозор благородных зверей. Она бесшумно попятилась в темноту лаза. Живот заскользил по гладко утрамбованной глине. Горностаиха аккуратно задвинула за собой полог из сплетённого лапника. Щель во враждебный мир исчезла. Здесь, под узловатыми корнями мёртвого вяза, было тепло и сухо, но жутко тесно. Убогое жилище. На стенах клочьями висел сухой мох и колючий пух чертополоха. На узловатом корне, торчащем прямо из земляного свода, болтался пучок жухлых трав. Они давно потеряли свой дух. В углу тускло поблёскивала треснувшая глиняная плошка с мутноватой дождевой водой. Рядом притулился кувшин с щербатым горлом, заткнутый куском свёрнутой коры. Возле него сиротливо жались друг к другу сплетённые из веток корзинки. Пустые. Последние скудные сокровища — горсть сморщенных ягод ежевики да жёсткие шляпки старых грибов — она съела недавно. Сосущая боль в животе не ушла. В самой большой корзине, в глубине норы лежал обрывок грубого шерстяного плаща, стянутого с мёртвого крота. Зарывшись в этот колючий плащ, спали двое. Глина на полу была холодной. Воздух был стылым. А они были обжигающе-горячими. Они пахли молоком и юным пухом. Под тонкой кожей отчаянно бились крошечные венки. Два крошечных, ещё слепых комочка в редком белесом пуху. Их дыхание было таким тихим, что горностаихе приходилось то и дело прикладывать холодный нос к их тёплым бокам. Убедиться... Живы. Один из малышей тихо пискнул во сне, засучил тонкими, почти прозрачными лапками. Она мигом оказалась рядом. Кровохлёбка свернулась клубком. Худое, но тёплое тело укрыло их. Шершавый язык бережно прошёлся по макушкам детёнышей, приглаживая белесый пух. Самочка завозилась, доверчиво тычась мордочкой ей в живот, и вдруг издала слабый, едва слышный звук: — Ма-ма... Первое слово. Звук разлился по норе каплей летнего цветочного мёда. В груди что-то повернулось, медленно, неспешливо. Тепло. Тугой комок голода растворился на этот миг. — Да, моя милая. Мама тут. Мама рядом... Порыв ветра качнул полог у лаза. По спине Кровохлёбки пробежала дрожь. Горностаиха всмотрелась в тонкую щель выхода. Косые лучи света, падающие на глиняный пол, переменились. В них больше не было мягкой, пыльной позолоты уходящей осени. Свет стал мертвенно-бледным, водянистым и холодным, как рыбья чешуя. Вслед за изменением света пришёл и запах — острый, колючий аромат металла и битого льда. Воздух стал стеклянным, режущим ноздри. Скоро грянут настоящие заморозки. Ледяной сквозняк уже пополз по полу, обжигая голые подушечки лап. Кровохлёбка обернулась к гнезду. Её затрясло, зубы невольно выбили мелкую дробь. Она сжала челюсти, с болезненной тревогой глядя на то, как слабо вздымаются крошечные бока под редким пушком. Этот ледяной свет был предвестником верной смерти для её детей. Деревья бросали последнюю листву. Лес умирал. Зима дышала в горло её норы. Она ушла бы до первых жёлтых листьев. Но щенки. Совсем голые, беспомощные. Они бы окоченели в первый же день пути. Кровохлёбка ждала их первой шёрстки, когда лапки окрепнут. Теперь выбора нет. Зимовать здесь нельзя. Эта неглубокая нора превратится в ледяную могилу. Надо уходить. На юг. Туда, где за грядой лесом ревел холодными водами Великий Южный Поток. К единственной надежде. Кровохлёбка втянула носом ледяной сквозняк и повернула голову в ту сторону, где за толщей земляных сводов лежал юг. Она не знала, что ждёт их за Потоком. Не было ни проводника, ни карты, ни даже старых сказок. Только чуйка. Там солнце дольше лежит в кронах деревьев. Там земля не промерзает до состояния камня. Мягче земля — жирнее коренья и больше сонных жирных голубей. Там есть тепло. Тепло — это еда. А еда — это жизнь для её щенков. Она плотно сжала челюсти, обнажив острые резцы. Иллюзий не было. Не она одна такая умная. К тёплым берегам Потока сейчас наверняка стягивается всякая лесная шваль. Голодное, отчаявшееся и злое зверьё. Чтобы отвоевать для своих детей клочок не промёрзшей земли, ей придётся рвать чужие глотки. Придётся убивать за каждую корку льда, под которой прячется добыча. Но там за жизнь можно драться. В этом лесу можно было только умирать. Она двигалась быстро и бесшумно. Худое, высушенное голодом тело горностаихи напоминало натянутую тетиву. Под летней бурой шкуркой, сквозь которую уже пробивался редкий белый подшёрсток, резкими тенями проступали ребра. Острая морда с ввалившимися щеками была отмечена парой шрамов на подбородке, а левое ухо с чёрными пятнышками надорвано в давней грызне. Кровохлёбка накинула на узкие плечи старый, протёртый почти до дыр серый плащ и туго затянула на талии жёсткий кожаный пояс. К нему она привычным движением прикрепила грязный парусиновый мешочек. В него торопливо отправились последние сокровища: пучок сушёного тысячелистника, чтобы останавливать кровь, пара кусочков сосновой смолы и жёсткий корешок от лихорадки. Всё, что могло пригодиться в долгом переходе. Затем она склонилась над гнездом. Два комочка жались друг к другу, ища исчезнувшее материнское тепло. Слепые мордочки доверчиво тыкались в пустоту. Горностаиха зажмурилась на секунду. В груди развернулся тугой, болезненный узел. Милые её сердцу, крошечные, беззащитные. Их ушки напоминали полупрозрачные чешуйки последних осенних цветов, а лапки были такими тонкими, что казались прозрачными на просвет. Она осторожно, стараясь не разбудить, завернула их в кусок кротового плаща. Скрутила плотный, тёплый кокон. Надёжный свёрток, который удобно подхватить в любую секунду. Но пока она оставила его в гнезде. С грузом в лапах она будет слишком неповоротлива, а цена ошибки — три жизни. Сначала нужно разведать путь. Очередь оружия. Она потянулась когтистой лапой к своему луку. Тёмный ясень был отполирован долгими часами заботливых прикосновений. Тетива из высушенных кишок была туго натянута. Три добротных стрелы с неровно обколотыми кремнёвыми наконечниками легли в колчан из коры. Нож — обломок металла, рукоятью которому служила плотно обмотанная вокруг хвостовика сухая змеиная кожа. Она провела подушечкой пальца по выбеленному щербатому лезвию. Хищная сталь. Впереди лежал лес. По нему вальяжно ходили правильно рождённые для этой земли звери. Благородные. Они громко говорят. Обсуждают урожай репы, как вкусно сегодня кроты приготовили грибную кулебяку или ещё какую чепуху. Но стоит им заметить её, и они сразу покажут место одинокой матери в их мире. Бегущая мишень для пращи. Чучело для копья. Безымянное зло, за смерть которого они вечером с лёгким сердцем поднимут кружки в своих светлых, натопленных трапезных. А в тени гниющих буреломов её ждали такие же, как она. Отчаявшиеся, озлобленные твари. Кровохлёбка невольно почесала шрам на плече. Память о ласке, которую ей пришлось заколоть пару недель назад, когда та разнюхивала у норы. Такие, не почесавшись, перережут ей горло за горсть орехов или пень с опятами. А с её детёнышей снимут их нежные шкурки на чехлы для походных фляжек. Чтоб грог на морозе не стыл. Она плотно поджала тонкие губы, чувствуя на языке солоноватый привкус. Три стрелы, заточка и голодная мать. Хватит ли этого против всего мира? Должно хватить. Обязано.

Здесь будут повествования о потомках Таммо, зайцах из легендарного рода Де Формелло. Во все времена было то, что их объединяло - стремление к подвигам, а не к покою, но любовь к миру, а не к войне. Свиток первый Маленькая масляная лампа бросала слабый тёплый свет на стены и скудную обстановку, так что штаб лагеря Кочка казался более уютным, нежели днём. Трое зайцев-офицеров сидели за длинным столом, отдыхая после долгого гарнизонного дня. Прищурившись и в очередной раз поднеся к губам большую кружку, полковник Рубба оглядел остальных. Его взгляд из-под мохнатых бровей казался и ласковым, и цепким одновременно. – Как впечатления от службы, лейтенант? – мягким голосом спросил Рубба. Уши молодого зайца Торнвальда, к которому был обращён вопрос, резко дёрнулись. – Превосходно, сэр! Да-да, просто прекрасно! Очень рад служить в знаменитой Кочке, сэр! Сидящий неподалёку капитан Ловкач усмехнулся, однако поворот головы полковника заставил его резко остепениться. – Приятно слышать, лейтенант. Энтузиазм – как сахар: хорошая вещь, однако если его становится слишком много, это уже не хорошо. Меня интересует, есть ли у тебя вопросы или недоумения? Я жду откровенности, Торнвальд. Торнвальд смущённо огляделся. Он был наслышан о манерах полковника Руббы и его любви к доверительным разговорам, но всё же не ожидал встречи с ними этим тёплым летним вечером. – Я довольно много читал из истории, сэр, – наконец робко заговорил Торнвальд. – Про жизнь, войны и героев прежних сезонов. Мне просто кажется, тогда всё было… ну… проще, честнее, что ли… Звери выходили друг на друга, сражались собственными лапами, и побеждал достойнейший. А сейчас… Он замолчал. Большая, украшенная серебристым мехом голова полковника степенно кивнула. – Ты, верно, намекаешь на огнестрел, сынок? – Ну… в общем-то… Сэр, понимаете, теперь ведь один зверь может убить другого, просто нажав на крючок! Разве это благородно? Так завещали сражаться наши предки? – Понятно. Напомни-ка, это твой род восходит к Тамелло де Формелло? – Да, сэр, именно так! Капитан Ловкач, не сдержавшись, прыснул в кулак. – Ну конечно, Таммо, легендарный идеалист Таммо! Ах, мои лапки убивали, как мне жить теперь… – запищал он нарочитым фальцетом. – Попрошу соблюдать приличия, капитан! – рявкнул Рубба. – Прошу прощения, сэр. Ловкач откашлялся. – Сэр, позвольте высказаться. Я убеждён, что всякий идеализм неуместен и просто вреден! Может, лейтенант хотел бы рассказать о благородстве хищникам, которые, между прочим, уже вовсю используют огнестрелы? Которые нападают из засады? Тем, кто сжигают фермы, убивают наших женщин и детёнышей? Лежащая на столешнице лапа Ловкача резко сжалась в кулак. Торнвальд невольно вздрогнул. Он знал, что брата Ловкача и его семью убили хищники. В тот день, прошлым летом, зайцы не успели добраться до укреплённого хутора. – Довольно, – твёрдо произнёс Рубба. – Я понимаю вас обоих. Торнвальд, позволь напомнить, что наши предки пользовались луком и пращой, которые тоже можно было бы назвать не вполне честными. Но ведь твой предок был мастером в обращении с пращой, не так ли? Слова полковника заставили Торнвальда смущённо кивнуть. – Что делать, друзья, мир таков, что нам приходится убивать самим, чтобы не убили нас и наших близких. Инструменты, которые мы для этого используем, меняются. А великая битва со злом продолжается… Рубба, казалось, что-то ещё хотел сказать, но промолчал. Торнвальд молча смотрел на слабо колеблющийся за мутным стеклом лампы огонёк, слабо мерцавший в медалях на груди полковника. Позади осталась военная академия Саламандастрона, давшая ему звание лейтенанта, и вот уже больше двух сезонов Торнвальд служил в Кочке. Его лапы успели привыкнуть к огнестрелу. Порох, пуля, шомпол, полка, сошка – Торнвальд всегда готов был чётко рассказать порядок обращения с этими штуками. И, да, полковник, разумеется, был прав. Это просто оружие, такое же, как праща Таммо. Просто более смертоносное. – А теперь слушайте внимательно, – вновь заговорил Рубба. – По донесениям разведки совсем недалеко от нас оказалась банда Болотного Лиса… При этих словах уши Торнвальда опять невольно дёрнулись, да ещё и встали торчком. Болотный Лис был одним из немногих хищников, чьё имя зайцы произносили со смесью страха и невольного уважения. – По мордам вижу, хищник этот вам знаком. Рубба слегка усмехнулся. – Как, разумеется, и мне. Болотный направляется аккурат к Кочке и окажется у наших стен дня через три. В этот срок нам предстоит подготовиться к приёму дорогого гостя. – Вы позволите мне выкопать ему яму, сэр? – твёрдо произнёс Ловкач. – Не торопись. Болотный не из тех, кто лезет на сабли или под пули. Да и зверей своих бережёт. Да, каким бы странным это вам не казалось. Скорее всего, он атакует Кочку с двух сторон. Основные силы ударят по западной стороны, а вот с востока подойдёт… отдельная группировка. Соответственно, обороной главного направления займёшься ты… Рубба указал на Ловкача. – А тыла – ты. Лапа полковника величало переместилась в сторону Торнвальда, и тот невольно вздрогнул. – В подчинении Ловкача будет находится шеренга из сорока восьми зайцев, Торнвальда – двадцати четырёх. Остальные будут в резерве. Общее командование буду осуществлять я. Нам помогут белки и выдры, а вот на подкрепления из Саламандастрона, увы, рассчитывать не приходится. Слишком мало времени осталось. В голосе Руббы мелькнула горечь. Торнвальд догадывался, что и полковник, и кое-кто в Саламандастроне наверняка задавались вопросом: почему провалена разведка, и о приближении банды стало известно лишь сейчас? Но здесь, в Кочке, такой вопрос казался неуместным. Они должны были отразить атаку и все силы обратить к этой цели. – Сэр, позвольте-ка… Ловкач нахмурился. Ему явно что-то не понравилось в словах полковника. – Разрешите поинтересоваться, почему основные силы мы расположим на западной границе? Рубба довольно улыбнулся. – Рад, что ты спрашиваешь. Хороший офицер не только готов выполнить приказ, но и понимает общую картину. Видите ли, Болотный вздумал нас обхитрить. Он хочет атаковать утром, когда самая выгодная для этого сторона – восток, где солнце будет слепить нам глаза. Однако он, понимая это, бросит основные силы туда, где мы не должны были бы ждать, то есть на западную сторону. Рубба довольно хмыкнул. – Надеюсь, господа, вы вспомните всё, чему вас учили, и примените достойным образом. А сейчас отправляйтесь спать. Сон, знаете ли, тоже немаловажная часть подготовки к войне! Торнвальд отдал честь, прошёл к двери, но, уже взявшись за прохладную медную ручку, повернулся и робко спросил: – Сэр, позвольте… тоже вопрос? Рубба величаво кивнул. – Сэр, позвольте спросить… А откуда вы… мы узнали, что Болотный со своими нападут именно так? – Разведка, сынок. Белки юркают возле самого лагеря хищников и подслушивают их болтовню. Я полагаю, это ведь изучали в Академии, нет? – Да-да, сэр! Разумеется! Непрошеная улыбка растянула сконфуженную морду Торнвальда. Он хотел было сказать ещё что-то, предположить, но вместо этого тихо попрощался и закрыл дверь. На мгновение взгляд его скользнул по стене, на которой висел отлично вычищенный боевой топор. Оружие это, как уверяли, принадлежало ещё легендарному полковнику Корнсберри де Формелло, основателю лагеря Кочка, отцу Таммо и, соответственно, далёкому предку Торнвальда. На мутно блестевшем лезвии даже виднелся маленький скол. Отметину это сотворил сам Таммо в ту пору, когда был совсем ещё зайчонком и храбро сражался с валуном недалеко от лагеря. В ту ночь Торнвальд долго не мог заснуть. Лежа на койке в казарме, он пытался представить, каким окажется его первый настоящий бой. Это, конечно, будет не учебная баталия на плацу с огнестрелами без пуль и деревянными саблями. Незадолго до выпуска Торнвальд был на марше, и ночью они натолкнулись на стаю ласок. Те, впрочем, тут же дали дёру, едва заметив зайцев. А сейчас к Кочке подойдут хищники, всерьёз жаждущие крови. Торнвальд вспоминал слова из толстой книги полковника Карла о том, что оборона всегда является более выгодным положением, чем наступление. Это обнадёживало. Правда, в той же книге говорилось, что никакая другая сфера деятельности не зависит настолько же от мужества, стойкости и удачи, как война. А вот эта мысль уже внушала опасения. В ближайшие дни Кочка превратилась в подобие растревоженного улья. На плацу постоянно шли тренировки и, пока одни зайцы оттачивали умение обращаться с огнестрелом, другие рубились на деревянных клинках. К воротам кочки то и дело приходили мыши, ежи, кроты, умоляя спрятать их от надвигающейся, как они уверяли, орды хищников. В их рассказах орда эта неумолимо разрасталась, в итоге оставив далеко позади войска Унгат-Транна и Клуни вместе взятые. Наконец, полковник Рубба сердито запретил, как он выразился, сеять панику, а беженцев под охраной белок и выдр стали отправлять в Рэдволл. «Белки – это не уши и хвост, это наши глаза» – поговорку эту Торнвальд хорошо помнил. Хвостатые разведчики уверенно доносили: хищники движутся к Кочке и совсем скоро окажутся у её границ. При помощи зайцев кроты-сапёры тщательно проверяли состояние укреплений вдоль ведущей к Мшистой реке дороги, при этом полковник Корнсберри вновь шёпотом был помянут неуставными выражениями за странное нежелание основать лагерь у самой реки. Торнвальд же, обливаясь потом под щедрым летним солнцем, бродил по окружавшим Кочку рву и насыпи. – Оно, конечно, скучнее будет, хурр-р, чем саблей-то махать, – произнёс сопровождавший Торнвальда крот, поглаживая торчащий из-под мундира лоснящийся чёрный мех. – Только вот чем хуррфикация надёжнее, тем зверь целее, хурр-ш! Торнвальд лишь устало кивнул, укрепляя очередной расшатавшийся кол. Тревожный сигнал рожка огласил лагерь рано утром. Умывшись и торопливо, но тщательно надев мундир, Торнвальд выскочил во двор. Солдаты быстро собрались перед ним, привычно выстроившись в две шеренги. В предрассветном сумраке Торнвальд разглядел их красные мундиры и белые штаны. – Вольно, – отрывисто бросил Торнвальд. Он давно освоился с тем, что отдаёт приказы, а другие зайцы их выполняют. Но сегодня и в его голосе, и в самом воздухе кругом словно повисло нечто необыкновенное. Момент требовал чего-то пафосного, и Торнвальд, набрав в лёгкие прохладного воздуха, заговорил. – Солдаты! Товарищи! Сегодня, как и во времена наших славных предков, враг у наших стен. Нам, зайцам Кочки, придётся убивать их, чтобы они не убили нас. За нами Кочка, наши товарищи, мирные лесные жители, которые положились на нас и молятся за нас. За нами вся наша мирная жизнь, которую мы призваны защищать. Возможно, сегодня не всем из нас суждено вернуться с насыпи… На миг его голос дрогнул. Торнвальд вдруг ясно представил, что может умереть так же, как и любой из защитников лагеря. Что для хищников он вовсе не лейтенант Торнвальд де Формелло, а просто враг, которого надо прикончить. – Словом, прошу вспомнить сегодня всё, чему вас учили, и… желаю удачи! Проверьте обязательно порох, пули, огнестрелы, гранаты. Не забывайте про шомпол, это важно! И кремень! На счастье Торнвальда, не очень понимавшего, что ещё сказать, прозвучал новый сигнал. Шепча молитву, лейтенант резвым шагом двинулся к ведущей на насыпь лестнице, а следом застучали солдатские лапы. Последним, попискивая от возбуждения, семенил Лютик, белка-наблюдатель. Факелы хорошо освещали лестницу, но всё же под лапы приходилось внимательно смотреть. Быстро, как на плацу, солдаты выстроились в две шеренги. Торнвальд стоял на левом фланге. Перед его взором под почти безоблачным светлеющим небом простиралась тщательно очищенная от деревьев и кустов поляна. Гарнизон Кочки не пожалел в своё время старых сосен, чтобы враг вынужден был подбираться без защиты и в итоге нашёл гибель на этой поросшей травой земле. Скрытые ямы, колья, чугунные шипы – всё было готово к встрече. Шли минуты. Солдаты перетаптывались, сжимая огнестрелы, вполголоса перебрасываясь шуточками. Кто-то задел мешочек с пулями, и они неожиданно громко звякнули. Торнвальд подумал было, что тревога ложная и никаких хищников нет, но тут Лютик пронзительно вскрикнул: – Вон! Вижу! Морда крысиная! Далеко впереди, среди деревьев, где ещё висели бледные полосы тумана, что-то зашевелилось. Вскорости показалась большая крыса, следом ещё одна. Они медленно вытекали из леса, словно тяжёлые серые капли из бездны. – Приготовиться! – крикнул Торнвальд. И тут лучи поднявшегося солнца брызнули ему в глаза. Им, кому выпала восточная сторона, выдали особые козырьки из коры. Торнвальд быстро надвинул его, но угрюмо подумал, что точность стрельбы неизбежно снизится. Впрочем, на размышления времени не оставалось. Крысы добрались почти до середины поляны. Но вот одна из них напоролась на шип и дико заплясала, схватившись за раненую лапу. Другая провалилась в скрытую яму. Дойдя до ям, крысы стали заваливать их охапками сена, которые тащили с собой. – Сэр… Стоявший с краю заяц вопросительно взглянул на Торнвальда. – Заряжай! Шомпол! С лёгким стуком зайцы засыпали порох в дула огнестрелов, кинули туда же пули и старательно стучали шомполами. Времена древних героев, бившихся в одиночку с ордами врагов, миновали. Теперь, чтобы победить, солдатам надо было стать единым механизмом, таким же точным, как недавно установленные на колокольне Рэдволла часы. – Вытащить шомпол! Полка! Торнвальд быстро пробежал вдоль строя: если кто-то забудет достать шомпол, он вылетит из дула и, быть может, воткнётся в чьё-то брюхо, словно пущенная Красноокой Креггой стрела. Вот только огнестрел после этого станет бесполезен. Немного пороха просыпалось на землю. Увы, бумажный патрон, содержащий точную меру, до Кочки покамест не добрался. – Наизготовку! Взвести курок! Целься… Огонь! Последнюю команду Торнвальд выкрикнул с особым надрывом, но она утонула в яростном грохоте. Двенадцать огнестрелов извергли всю свою мощь, и крысы, которым повезло меньше всех, с визгом покатились по земле. На мгновение Торнвальду представилось, что это в него врезается, разрывая тело, пуля, это он с отчаянным криком падает на землю… Облако порохового дыма повисло над насыпью и, увы, ветер был слишком тихим, чтобы быстро отогнать его. Торнвальд, недовольно сжав зубы, отскочил подальше. – Сэр, слева! – крикнул Лютик. – Вторая шеренга, выступай! Целься! Первая – заряжай! Вскорости грохнул новый залп. На этот раз окровавленные трупы крыс замерли ближе к насыпи, но прямо по ним уже ползли следующие. Торнвальд выкрикивал команды, хотя дым жёг ему глотку и глаза. Лютик носился вдоль шеренг, высматривая, где крыс было больше всего. Шеренги чётко сменяли друг друга и, пока одна давала залп, другая стремительно перезаряжала огнестрелы. Пороховая вонь смешалась с запахами летнего леса, тяжёлым духом хищников и крови. Торнвальд ощутил себя вдруг часовщиком, под умелыми лапами которого работает чёткий, выверенный механизм. Но целью его было не показать время, а обрушить смертельный огонь на тех, кто пришёл сюда убивать. И всё же мучительная тошнота подступала к глотке от картины, что развернулась перед глазами. Пуля ударила в насыпь совсем близко от лап Торнвальда, и тот невольно дёрнулся. У хищников были свои огнестрелы, или ворованные, или грубо сработанные где-то в стойбищах. Ещё не так давно подобная мысль вызывала у зайцев ироничную усмешку. Сейчас это стало реальностью. Вдруг раздался предательский щелчок… – Сэр, кремень слетел! – отчаянно крикнул заяц. – Быстро меняй и возвращайся! Сквозь вонючий дым Торнвальд всмотрелся в заваленную мёртвыми и ранеными крысами поляну. Несколько выживших крыс замерли у самого рва. Неужели всё? – Ласки идут! – крикнул Лютик. Ласки и горностаи стремительно выбегали из леса. Словно заворожённый, Торнвальд смотрел на их движения, похожие на быстрые струи воды. Они легко огибали ямы, заваленные сеном и трупам крыс, перепрыгивали через колья. – Целься! Огонь! С ужасом Торнвальд смотрел, как куньи прятались в ямы как раз в тот момент, когда раздавался залп. Дым, солнце, усталость мешали его солдатам, огнестрелы давали осечку, а хищники уже начали перепрыгивать через ров. Что-то было не так. Неужели на них наступала меньшая часть банды? А что же творилось с другой стороны лагеря? Несколько гранат с шипением полетели в хищников. Торнвальд увидел, как горностая отбросило на кол, и он судорожно задёргался. Но остальные оказались уже рядом и ползли по насыпи, мерзко извиваясь. – Штыки! Голова горностая появилась у края насыпи и тут же получила колющий удар, но появившийся следом зверь успел выстрелить из короткого огнестрела. Один из зайцев с криком схватился за бедро… Торнвальд не мог знать, что в то самое время, когда он отдавал команды, командор выдр Арвен едва ли не влетел в штаб полковника. – Рубба! Товарищ! То есть, сэр, у меня тут отличные новости! Эти дурни свалили пороховые бочки на самой опушке! Сейчас мы с ребятами устроим отличный фейерверк в честь победы! Полковник бросил на визитёра угрюмый взгляд, а замершие у стола белки, как раз прибывшие с донесениями, захихикали. Что поделать, выдры всегда отличались нарочитым равнодушием к протоколу и субординации. – Ты собираешься покинуть насыпь? – проворчал Рубба. – Сэр, да там скукота! Паразиты едва высунулись, да и умчались, только хвосты мелькнули! – Нельзя, – отрезал Рубба. – Мы сейчас стоим в обороне. Если твои уйдут, на кого насыпь оставим? Арвен резко выдохнул. – К тому же, что это за порох рядом с лагерем, сам подумай? Не советую считать врагов дурнями! – Отлично, сэр, – протянул командор. – Ну, воля ваша. Раз положено глядеть на креветочный суп, но нельзя его слопать – так и быть! – Приказываю продолжать оборону, – бросил Рубба, повернувшись к белкам. – Ты свободен! Взбежав обратно на насыпь, Арвен прислушался к доносившемуся с востока и запада шуму сражения. Да, похоже, зайцам крепко досталось. А храбрые выдры, пожалуйста, сидите да скучайте! Прищурившись, Арвен вновь глянул на тяжёлые тёмные бочонки, которые совсем недавно прямо у него на глазах лисы вынесли из леса. Арвен знал, что в таких хранят порох. Если их притащить в лагерь, а ещё лучше подорвать… Нет, лучше пару взять, а пару взорвать! Разве не поможет это храбрым бойцам? А если это ловушка? Арвен хорошо помнил, что вермины не подложили эти бочки. Они бросили их, едва прозвучали огнестрелы выдр, и дали дёру. Лисья морда высунулась из-за куста. Лис потянулся к бочонку, что лежал у самого края. Грохнул выстрел, и лис юркнул обратно. Арвен сжал зубы. – Так, товарищи, Рубба велел нам стеречь стену. Ты, Финбар, со своими этим и займёшься. А вот ты, Райтер, а ещё Арлайт, Губерт – за мной! Четверо выдр быстро спустились по насыпи и, настороженно оглядываясь, двинулись к лесу. – На помощь! Резерв! – что было сил заорал Торнвальд. Выхватив саблю, он успел парировать рубящий удар палаша ласки. Рядом раздался пронзительный сигнал рожка Лютика, а через минуту на него наложился самый, быть может, лучший звук: грохот лап бегущих на подмогу зайцев. – Торнвальд! Уводи своих! – крикнул Ловкач. – Твари нас обманули! Прикрывай тыл! – Отступаем! – скомандовал Торнвальд. – На плац и в цепочку! Плац располагался как раз между насыпью и казармой. Теперь битва развернулась прямо перед Торнвальдом, но стрелять было нельзя: зайцы и хищники превратились в жуткую груду режущих друг друга зверей. Горностай быстро скатился по насыпи, а следом ещё один. С саблей Торнвальд ринулся навстречу дерзким хищникам. Сзади что-то крикнули, но он даже не расслышал. Колющий удар в грудь горностай легко отбил, и тут же сабли скрестились снова. В какой-то миг Торнвальд, казалось, пропустил удар. Он едва успел уклониться от клинка, а горностая что-то ударило в бок, и он с мучительным хрипом свалился. – Сэр… – прошептал рядовой со штыком, с которого капала кровь. С отчаянным воем во двор ворвались выдры, кинулись на хищников, но сражение уже затухало. Враги, добравшиеся до плаца, были перебиты, да и на насыпи битва прекратилась. Торнвальд стоял, всё ещё сжимая эфес сабли. Лапа дрожала, а оружие, казалось, приросло к ней. Кровь убитого горностая темнела на твёрдой утоптанной земле плаца, а сам он словно ухмылялся, чуть обнажив жёлтые клыки. И Торнвальду подумалось вдруг, что настоящим портретом войны должны быть не вырисованные на холстах зайцы и барсуки в форме и орденах, а вот эта оскаленная окровавленная морда, улыбающаяся прямо в глаза смерти. День подходил к концу. Клонившееся к закату солнце бросало прощальные лучи на аккуратно укрытые простынями тела. Девять зайцев, две выдры. Те, кому повезло больше, сейчас стонали на койках в лазарете. Оставалось молиться о том, чтобы в ближайшие дни их имена не пополнили собой поминальный список для рэдволльских панихид. Торнвальд ранений не получил, и это рождало в нём странное чувство вины. Шесть зайцев из его отряда погибло, двое ранены, получалось, что вверенный ему отряд потерял треть своего состава. Внезапно Торнвальд подумал о хищниках, которых скоро просто зароют в общей яме рядом с лесом. Если зайцев воспитывали и учили, то этих Болотный просто наберёт новых, словно лапой сгребая песок. Впрочем, Торнвальд слышал уже, что часть своей орды Болотный не стал бросать в бой, а увёл к тайным стойбищам. – Были времена, когда отряды погибали полностью вместе с командирами, – пробасил полковник Рубба. – Говорят, у каждого офицера своё кладбище. Победа – сладкая награда, но поражение – лучший учитель. Снова стоял теплый летний вечер, снова плясал огонёк старой лампы. А Торнвальду казалось, что прошло много сезонов. – Командор погиб, – помолчав, глухо произнёс Рубба. – Пошёл со своими за бочками. А там стрелки сидели. Я же говорил ему… Эх, выдры… Торнвальд судорожно сглотнул и почувствовал, как мокнет мех под глазами. Лапа Ловкача легла ему на плечо. – Почему поражение, сэр? – мрачно произнёс Ловкач. – Мы отстояли Кочку! Вермины разбиты! – Мы позволили себя перехитрить, – отозвался Рубба. – Или, даже так скажу, перехитрили сами себя. Мы исходили из того, что Болотный большинство сил бросит к западной стене, там, где ему наступать труднее – в расчёте на то, что как раз там нас будет меньше. Самое главное, разведка говорила о том же – мол, хищники болтают, как обведут ушастых. Стало быть, это было подстроено… Обманный манёвр оказался двойным. Нельзя недооценивать врага. Торнвальд потрясённо качал головой. Взгляд лейтенанта снова упал на легендарный топор, что когда-то сжимали крепкие лапы его предка. Увы, древние времена проходили, словно растворяясь в тумане преданий. Наступала новая эпоха, когда исход сражений решали не храбрецы с топорами, а чёткие шеренги огнестрельщиков. Да и хищники становились другими. Они не только воровали огнестрелы и пытались их повторять, но учились тактике. Торнвальд представил стройные шеренги крыс, лис и ласок в одинаковых мундирах, и эта картина не показалась ему совсем уж невероятной. Но хотя мир и менялся на глазах, на его просторах всё так же, как и во времена легендарных героев, пылали жестокие войны.

Так-с, продолжаем систематизацию зверей в мире Рэдволла. В это дополнение входят как некоторые подвиды в рамках уже описанных категорий, так и уникальные виды, ранее не упоминавшиеся. Антропоморфная иерархия «Рэдволла» (Дополнения) Ондатры (мускусные крысы) Категория 4: Лёгкая пехота/Скауты (165–185 см) Рост: самцы 175–185 см (до 105 кг), самки 170–180 см (до 90 кг) Антропоморфная ондатра — воплощение тихой, основательной силы водной стихии, не воинственной, но чрезвычайно выносливой. Тело коренастое, с мощной грудной клеткой и широкими плечами. Конечности сильные, задние лапы удлинённые, с частичными перепонками, идеально приспособленные для плавания. Хвост длинный, уплощённый с боков, используется как руль. Голова округлая, с маленькими ушами, едва заметными в густом меху, и добрыми, чуть подслеповатыми глазками. Движения неторопливые, но в воде они преображаются в грациозных пловцов. Мех густой, водоотталкивающий, от тёмно-коричневого до рыжеватого. Характер — спокойный, немногословный, домовитый. Ондатры предпочитают тихую жизнь у воды, строительство и заботу о ближних, но в минуту опасности способны проявить неожиданное упорство и силу. Самцы: Рост: 175–185 см. Это ставит их в один ряд с высокими представителями лёгкой пехоты, но визуально они кажутся ниже из-за привычки сутулиться при работе и ходьбе. Телосложение: Эндоморфно-мезоморфный тип. Вес ~ 85–105 кг. Мощный торс, широкие плечи и сильные бёдра создают впечатление несокрушимой устойчивости. Их сила не «взрывная», как у выдры, а методичная и выносливая, рассчитанная на долгие часы физического труда — будь то рытьё каналов или возведение хатки. Особенности: Молчаливая, спокойная натура. Самец-ондатра — прирождённый строитель и семьянин. Он редко вступает в открытый конфликт, предпочитая решать проблемы инженерной смекалкой или просто пережидая опасность под водой, где способен находиться поразительно долго. Однако, если его дому или семье угрожает прямая опасность, его упорство и мощная хватка становятся неприятным сюрпризом для врага. Самки: Рост: 170–180 см. Разница в росте с самцами заметна, но не делает их более хрупкими. Телосложение: Более округлое и «уютное». Вес ~ 70–90 кг. При меньшем росте сохраняется та же основательная, коренастая конституция. Их лапы столь же сильны и приспособлены для плавания, а характер отличается повышенной заботливостью и сердобольностью. Именно самки ондатр берут на себя основную роль по выхаживанию раненых и больных. Особенности: Искусные травницы и хозяйки. Их дом всегда в идеальном порядке, а припасы заготовлены на несколько сезонов вперёд. Способны к долгому, упорному труду, не уступая в этом самцам. Роль: Мирные обитатели речных берегов, строители переправ, хранители запруд и водяных мельниц, спасатели. ______________________________________________________________________________________________________________________ Кролики (дикий европейский и родственные виды) Категория 5: Универсалы и ополченцы (160–175 см) Мирные, но многочисленные (и «незаметные») соседи мышей и полёвок. В отличие от атлетичных зайцев, кролики — прирождённые землекопы, предпочитающие жизнь под землёй и тихие сельские занятия. Рост: самцы 165–175 см (до 80 кг), самки 160–168 см (до 75 кг). Антропоморфный кролик — это воплощение мягкой, округлой силы, далёкой от заячьей жилистости. Тело более компактное, с менее выраженной талией, что придаёт им уютный, «домашний» вид. Задние лапы короче, чем у зайцев, но всё ещё достаточно мощные для коротких и резких прыжков (например, чтобы юркнуть в нору). Передние лапы сильные, с широкими кистями, приспособленными для рытья. Голова округлая, с более короткой мордочкой, чем у зайца, пухлыми щеками и характерными ушами средней длины, которые никогда не свисают, но и не стоят торчком столь же гордо, как у их длинноногих собратьев. Глаза большие и выразительные, посаженные чуть ближе друг к другу, что придаёт взгляду постоянную настороженность. В здоровом обществе кролики — это дружелюбные, общительные и невероятно плодовитые жители, строящие огромные «подземные городки» со сложной системой ходов и камер. Самцы: Рост: 165–175 см. Они примерно на 10–15 см ниже зайцев и почти на 20–30 см уступают лисам. Однако их более плотное сложение визуально добавляет им веса. Телосложение: Эндоморфно-мезоморфный тип, смещённый в сторону «рабочей» коренастости. Вес ~ 70–80 кг. Плечи достаточно широки, чтобы часами орудовать лопатой, но не для размахивания двуручным мечом. Грудная клетка бочкообразная, бёдра и икры развиты, но не так сильно, как у зайца. Их сила — в выносливости и статической работе. Особенности: Природная осторожность, граничащая с пугливостью, — их главная защита. Они не бросаются в бой с радостным боевым кличем; их инстинкт — замереть, оценить угрозу и, если возможно, увести семью в безопасные туннели. Однако, загнанный в угол кролик способен на отчаянное сопротивление, пуская в ход мощные задние лапы (знаменитый «удар кролика», способный сломать кость мелкому хищнику) и крепкие резцы. Их главный вклад в мир — строительство и земледелие. Самки: Рост: 160–168 см. Разница с самцами невелика; часто самки выглядят даже более «округлыми» и тяжёлыми, особенно в периоды вынашивания потомства. Телосложение: Чрезвычайно уютное и материнское. Вес ~ 65–75 кг. Бёдра широкие, таз массивный — это телосложение идеальной матери, способной выносить и родить многочисленное потомство, что критически важно для выживания колонии. Их передние лапы так же сильны, как у самцов, и предназначены для плетения, приготовления пищи и рытья. Особенности: Самки — это центр кроличьей социальной жизни. Они более разговорчивы, практичны и менее пугливы, чем самцы, когда дело касается защиты детёнышей. Крольчиха, защищающая нору с малышами, превращается в фурию, способную отогнать горностая или ласку, используя собственное тело как щит. Роль: Мирные землекопы, фермеры, садоводы. Являются «средним классом» лесного сообщества. Их поселения могут располагаться в окрестностях аббатства или глубоко в лесу, обеспечивая жителей всей округи овощами и корнеплодами. В иерархии они заполняют важную нишу, показывая, что не все травоядные с длинными ушами — бесстрашные рубаки из Дозорного Отряда. Некоторые предпочитают тихую жизнь под холмом. ______________________________________________________________________________________________________________________ Полёвки (Voles) Категория 5 «Универсалы и ополченцы» (160–175 см) Подкатегория: «Приземистые универсалы» (переходная форма к «Крепышам») Рост: самцы 158–168 см (до 95 кг), самки 147–160 см (вес до 80 кг) В мире Рэдволла полёвки олицетворяют собой простой, работящий народ, живущий в согласии с землёй. Антропоморфная полёвка — это невысокое, коренастое существо крестьянского склада. В отличие от стройной и вёрткой мыши, полёвка производит впечатление основательности и надёжности. Тело цилиндрическое, с массивной грудной клеткой и короткими, сильными конечностями. Шея короткая, голова крупная, с немного уплощённой, туповатой мордочкой и маленькими, скрытыми в меху ушами. Хвост заметно короче мышиного, что придаёт им вид «обрубленного» силуэта. Шерсть густая и тёплая, обычно землистых оттенков. Одежда простая, функциональная. Самцы: Рост: 158–168 см. Полёвки никогда не бывают высокими; их потолок — нижняя планка роста мышей. Крупные самцы могут достигать 170 см, но такое случается крайне редко. Телосложение: Эндоморфно-мезоморфный тип. Вес ~ 75–95 кг. Это очень плотные существа. Широкая грудная клетка, мощная спина и крепкие предплечья делают их прирождёнными землекопами и борцами. Мышцы не рельефные, а «рабочие», скрытые слоем подкожного жира, который помогает им не мёрзнуть в сырых норах и болотах. Центр тяжести низкий, что делает их очень устойчивыми. Особенности: Низкий центр тяжести и крепкая хватка. Полёвка не победит в фехтовальном поединке, но в тесной норе или в рукопашной свалке её невероятно трудно сдвинуть с места или опрокинуть. Характер — спокойный, несколько флегматичный, но в гневе полёвка впадает в угрюмую, неостановимую ярость. Преданы семье и дому, при перемене обстановки легко теряются и паникуют. Самки: Рост: 147–160 см. Разница с самцами заметна, но не драматична. Самки водяных полёвок почти не уступают самцам в массивности, а у ряда подвидов могут быть даже агрессивнее. Телосложение: Компактное и очень хозяйственное. Вес ~ 60–80 кг. Широкие бёдра, сильные руки. Выглядят как классические «матроны»: забота о потомстве и защита очага — их главная стихия. Особенности: В отличие от несколько медлительных самцов, самки полёвок более подвижны и истеричны в критической ситуации. Они — отличные хозяйки, умеющие создавать запасы, но при прямой угрозе семье превращаются в миниатюрных берсерков. Их голос, как и в реальности, способен издавать резкие, пронзительные крики, которые могут дезориентировать нападающего. Роль: Ополченцы, пограничники, мельники. Семьи полёвок часто селятся в заброшенных постройках (как церковь св. Ниниана), используя их как естественные крепости. ______________________________________________________________________________________________________________________ Хомяки (сирийские) Категория 5 «Крепыши» (125–150 см) Рост: самцы 125–135 см (до 85 кг), самки 118–128 см (до 70 кг) Антропоморфный хомяк — это воплощение домовитости и скрытой выносливости. Тело грушевидное, с очень широкими бёдрами и объёмным, но мускулистым животом — это не рыхлость, а «стратегический запас». Конечности короткие и необычайно цепкие; ладони широкие, с мягкими подушечками и короткими пальцами, идеально приспособленными для рытья и переноски сыпучих грузов. Главная анатомическая особенность — гипертрофированные защёчные мешки, которые в антропоморфной форме сохраняются как глубокие, растяжимые складки по бокам шей и нижней челюсти, способные вместить объём, визуально сравнимый с головой. Голова округлая, с крупными выразительными глазами, маленькими закруглёнными ушами и короткой, чуть вздёрнутой мордочкой. Шерсть густая, очень мягкая, естественного песочно‑золотистого, коричнево‑рыжего или дымчато‑серого оттенка. Движения кажутся неторопливыми и переваливающимися, но в случае опасности хомяк способен к неожиданному резкому рывку назад, в нору или укрытие. Самцы: Рост: 125–135 см. Это верхняя граница для хомяков. Самец‑хомяк в человеческом восприятии кажется «уютным великаном» среди малого народа, будучи на полголовы выше землеройки. Телосложение: Эндоморфно‑мезоморфный тип с акцентом на мощь бёдер и поясницы. Вес 65–85 кг. Вся масса сосредоточена ниже уровня груди, что даёт очень низкий центр тяжести и феноменальную устойчивость при переноске тяжестей. Плечи относительно узкие, но предплечья жилистые. Особенности: Природная склонность к одиночеству и обустройству автономного жилища. Самец‑хомяк — гениальный строитель тайников и кладовых, способный запоминать расположение десятков схронов. Характер флегматичный, добродушный, но территориальный — вторжение в личное пространство воспринимается крайне болезненно. В бою полагается не на оружие, а на инстинктивное бегство или, в безвыходной ситуации, на отчаянный, почти истерический бросок с использованием зубов. Самки: Рост: 118–128 см. Разница с самцами заметна, но общая конституция остаётся такой же крепкой. Самка‑хомячиха производит впечатление ещё более округлой и основательной. Телосложение: Чрезвычайно плотное, особенно в области таза. Вес 50–70 кг. Несмотря на кажущуюся миниатюрность, самка способна перенести объём припасов, почти равный собственному весу. Ловкость пальцев выше, чем у самца, что делает их отличными сортировщиками и ткачами. Особенности: В отличие от многих других видов, самки‑хомяки в антропоморфном мире более склонны к коллективному труду и воспитанию потомства, но сохраняют настороженность к чужакам. Роль: Хомяки — это хранители и интенданты мира. Они не сражаются на передовой, но обеспечивают тот самый нерушимый тыл, без которого любая армия обречена. Их специализация — создание тайных погребов, долговременных убежищ, систем хранения и распределения провизии. Хомяк может прокормить общину в голодную зиму, помня, где спрятаны запасы трёхлетней давности. ______________________________________________________________________________________________________________________ Садовые сони (Garden Dormice) Категория: 7 «Малый народ» (105–125 см) Подкатегория: «Ночные тени» (специалисты по скрытности и наблюдению) Рост: самцы 110–118 см (до 45 кг), самки 105–112 см (до 40 кг) Антропоморфная соня — это миниатюрное, изящное создание, чей облик говорит о сумеречном образе жизни. Тело стройное, но более округлое и мягкое, чем у жилистой землеройки. Конечности тонкие, с невероятно цепкими пальцами, приспособленными для лазания по ветвям. Главная отличительная черта — огромные, тёмные глаза с характерной «маской» из более тёмной шерсти, придающей им вид загадочных и слегка испуганных существ. Хвост длинный и пушистый, но менее роскошный, чем у белки; он служит балансиром и тёплым одеялом во время долгого сна. Одежда аскетичная, тёмных или пастельных тонов. Самцы: Рост: 110–118 см. Сони — одни из самых миниатюрных обитателей Леса. Они на голову ниже землероек и кажутся почти детьми по сравнению с мышами. Телосложение: Эктоморфный тип с элементами эндоморфа (склонность к накоплению жира перед спячкой). Вес ~ 30–45 кг. Мышцы не рельефные, тело кажется мягким и округлым. Однако их сила — в пальцах и кистях: соня способна висеть на одной лапе и бесшумно карабкаться по любой поверхности. Плечи узкие, грудная клетка компактная. Особенности: Главный талант — абсолютная бесшумность. Соня передвигается по лесу, не потревожив ни листа. Их огромные глаза идеально видят в темноте. Характер — созерцательный и немного меланхоличный. Они не воины: в случае опасности соня скорее замрёт, слившись с корой дерева, или бесшумно исчезнет, чем примет бой. При этом они — прирождённые наблюдатели и собиратели слухов, способные часами оставаться неподвижными и незамеченными. Их оружие — миниатюрный арбалет или дротики, которыми они пользуются только в крайнем случае. Самки: Рост: 105–112 см. Разница между полами небольшая, самки могут быть чуть изящнее и легче. Телосложение: Более утончённое. Вес ~ 25–40 кг. В период накопления жира перед спячкой самки выглядят удивительно округлыми и уютными. Особенности: Самки сонь, как и многие грызуны, очень заботливые матери. В их сообществах часто доминирует матриархат: именно старейшие самки принимают решения о миграциях и местах зимовок. Сезонная спячка (Уникальная особенность): Главная особенность, отличающая сонь от всех прочих народов, — глубокая сезонная спячка. С поздней осени до весны сони погружаются в сон в своих укрытиях. Это состояние не просто отдых, а почти сакральный ритуал. Остальные жители Рэдволла уважают их зимний покой и никогда не тревожат. Роль: Ночные наблюдатели, хранители устных преданий, собиратели редких ягод и трав. Они — друзья мышей-летописцев, таких как Джон Черчмаус, поскольку обладают удивительной памятью на детали. ______________________________________________________________________________________________________________________ Карликовые землеройки (прибрежный подвид) Категория 7: Малый народ (105–125 см) Рост: самцы 100–115 см (до 40 кг), самки 90–105 см (до 30 кг) Самые миниатюрные представители Малого народа, приспособившиеся к жизни на скалистых морских побережьях. В отличие от своих речных сородичей, чьи тела вытянуты и приспособлены к плаванию, карликовая землеройка сложена ещё более компактно и кажется «усохшей» версией обычной. Тело короткое, с относительно крупной головой и очень длинной, подвижной мордочкой-хоботком. Глаза крошечные, блестящие, вечно прищуренные от яркого солнца и солёных брызг. Одежда скудная, часто из выделанной рыбьей кожи или грубых водорослей; у вождей — яркие ткани, добытые у путешественников. Движения невероятно быстрые, дёрганые. Карликовые землеройки никогда не передвигаются шагом: они либо бегут, либо замирают на месте. Самцы: Рост: 100–115 см. Занимают крайнюю нижнюю границу категории. Это предел возможного роста для данного подвида. Телосложение: Эктоморфный тип, доведённый до крайней степени «сухости». Вес ~ 25–40 кг. Мышцы жилистые, практически лишённые жира, приспособленные для молниеносных рывков и лазания по отвесным скалам. Плечи узкие, грудная клетка уплощённая, кисти маленькие, но с необычайно цепкими пальцами. Особенности: В сообществе царит матриархат, поэтому самцы занимают подчинённое положение. Основная их роль — рыбная ловля в приливной зоне (сбор моллюсков, крабов, ловля рыбы сетями) и охрана периметра колонии. В бою используют маленькие мечи, однако их главное оружие — метательные сети из водорослей с каменными грузилами, которыми они опутывают врага, прежде чем нанести удар. Характер — пугливый и суетливый перед лицом неизвестного, но отчаянный и самоотверженный при защите детёнышей и королевы. Самки: Рост: 90–105 см. Разница с самцами заметна, но самки обладают гораздо большей властью и психологической устойчивостью. Телосложение: Предельно облегчённое. Вес ~ 18–30 кг. Бёдра широкие относительно торса (следствие приспособленности к вынашиванию потомства), но в остальном телосложение такое же, как у самцов. У королевы и её приближённых наблюдается склонность к полноте. Особенности: Абсолютная власть сосредоточена в лапах королевы. Общество выстроено вокруг культа детёнышей («визгушек»), которым позволено всё и которым поклоняются как божествам. Самка-правительница решает все вопросы жизни и смерти. Общие особенности вида: Речь: Уникальный, ни на что не похожий диалект, характеризующийся слитной, торопливой речью без пауз и сложными составными словами. Понимание этого диалекта чужаками крайне затруднено. Психология: Эмоционально нестабильны. Настороженность и агрессия к чужакам легко сменяются истерическим горем или безудержным весельем. Абсолютно не выносят убийства или грубого обращения с детёнышами. При этом обладают своеобразным понятием чести и помнят добро. Уязвимость: Патологически боятся крупных морских птиц (бакланов), которые представляют главную угрозу для их поселений. Стиль боя: Массовая атака с использованием метательных сетей и коротких мечей. Никогда не дерутся в одиночку. Их тактика — обездвижить, запутать, а затем заколоть. Роль: Прибрежные собиратели и рыболовы. Часто выступают в роли враждебных дикарей или временных антагонистов, которые после разрешения конфликта становятся ценными, хоть и чрезвычайно хлопотными союзниками. Служат источником колорита и комических ситуаций благодаря своей речи, суевериям и эксцентричному социальному устройству. ______________________________________________________________________________________________________________________ Водяные мыши (полёвки) Категория 7: Малый народ (105–125 см) В книгах часто называются «водяными мышами», но биологически являются водяными полёвками (Arvicola amphibius). Рост: самцы 105–115 см (до 60 кг), самки 95–108 (до 50 кг) Антропоморфная водяная мышь — это воплощение юркой, компактной жизни у воды. В отличие от более вытянутых и сухощавых землероек или мышей, полёвка сложена пропорционально и «уютно». Тело плотное, цилиндрическое, с короткими сильными конечностями и очень густым, часто взъерошенным мехом. Шея короткая, почти не выражена, из-за чего голова с туповатой, курносой мордочкой и маленькими округлыми ушами кажется слегка втянутой в плечи. Хвост заметно короче, чем у крыс или мышей, и покрыт редкой шерстью. Движения быстрые, суетливые, но не такие резкие, как у землероек — полёвка скорее «перетекает» с места на место. Их глаза-бусинки всегда блестят живым, немного плутоватым любопытством. Самцы: Рост: 105–115 см. Самая нижняя граница разумных народов. Даже самый высокий самец-полёвка будет на голову ниже юной землеройки. Телосложение: Эндоморфный тип с короткими лапами. Вес ~ 45–60 кг. Несмотря на малый рост, это плотные, упитанные зверьки. Их сила — в мышцах спины и предплечий, созданных для рытья нор и долгой гребли маленькими вёслами. Грудная клетка широкая, таз узкий. Они не могут развивать большую скорость в бою, но способны долго плыть против течения и таскать грузы, несоразмерные их весу. Особенности: Прирождённые переговорщики и торговцы. Их оружие — острый ум, знание реки и умение договориться. Характер — общительный до навязчивости, хитрый, себе на уме, но в целом добродушный. Обожают споры, загадки и шумные пирушки. Самки: Рост: 95–108 см. Разница с самцами заметна, но не так критична, как у ласок. Самки полёвок часто выглядят даже более «круглыми» и основательными, чем самцы. Телосложение: Чрезвычайно плотное для такого роста. Вес ~ 35–50 кг. Широкие бёдра, сильные плечи. В реальности самки водяных полёвок весят до 250 г (против 300 г у самцов), что в антропоморфной форме даёт минимальный разрыв в массе. Их физическая выносливость позволяет им наравне с самцами управляться с лодками и хозяйством. Считаются лучшими кулинарами и хранительницами очага. Особенности: Именно самки ведут учёт запасов, заключают сделки и решают, кому доверять. Их интуиция в вопросах речной торговли считается легендарной. В бою не участвуют, но могут яростно защищать детёнышей, пуская в ход зубы и когти. Роль: Речные проводники, строители лодок-«скорлупок», хитрые торговцы, хранители тайных проток и секретов реки. Часто владеют уникальными артефактами, вроде Лифвуда — символа власти над речным народом. *** Категория 8: Крылатый народ Единственная антропоморфная раса, способная к активному полёту. Их анатомия — компромисс между лёгкостью птицы и манипулятивными способностями зверя. В наземной иерархии они занимают нишу между «малым народом» и гипотетическими карликами, но их истинная стихия — трёхмерное пространство пещер и ночного неба. Летучие мыши (большая ночница, подковонос и др.) Рост (антропоморфный, стоя): самцы 115–125 см (до 40 кг), самки 105–115 см (до 30 кг). Размах крыльев у самцов достигает 250–270 см. Летучие мыши — это воплощение тихой, скрытой от солнца цивилизации. Их антропоморфная форма сохраняет ключевую черту — широкие перепончатые крылья, соединяющие удлинённые передние конечности, бока и задние лапы. В состоянии покоя крылья складываются подобно плащу, но в полёте раскрываются на огромную ширину, превращая владельца в беззвучную тень. Тело чрезвычайно лёгкое и гибкое, приспособленное скорее к трёхмерному перемещению в пещерах, чем к наземному бою. Кожа преимущественно голая, блестящая, чёрного или тёмно-серого цвета. Мех редкий, часто присутствует лишь на голове и плечах в виде короткого ворса. Главная анатомическая особенность — полная или частичная слепота, компенсируемая феноменальным слухом и осязанием. Их морды с характерными «листовидными» носами и большими ушами-локаторами кажутся странными другим народам, но для них это органы высшего восприятия мира. Речь летучих мышей — негромкий свистящий шёпот с повторяющимся эхом, который немногие могут точно воспроизвести. Самцы: Рост: 115–125 см (тело), с размахом крыльев до 270 см. Телосложение: Предельно-эктоморфное. Кости полые, мышцы сухие, жировая прослойка отсутствует. Вес редко превышает 35–40 кг, что является граничным для существа такого роста. Грудная клетка расширена для крепления летательной мускулатуры, а кисти с гипертрофированными, подвижными пальцами способны и к грубой работе, и к тонким манипуляциям (плетение, резьба, приготовление пищи). Особенности: Абсолютная эхолокация, заменившая им зрение. В книге они «видят на ощупь в темноте», что делает их повелителями любого подземелья. В бою не сильны, но виртуозно уклоняются, используя резкие пируэты в воздухе и дезориентируя врага ультразвуковыми щелчками. Характер — меланхоличный, философский, с глубоким чувством общности. Это мудрецы, а не воины. Самки: Рост: 105–115 см (тело). Размах крыльев 220–240 см. Телосложение: Ещё более утончённое и облегчённое, чем у самцов. Вес 25–30 кг. Кисти уже, пальцы чувствительнее. Грудная клетка чуть более бочкообразная — приспособление для вынашивания детёныша. Особенности: Обладают более острой эхолокацией и повышенной интуицией. Именно самки чаще всего становились целительницами и наставницами племени. Они невероятно заботливы к потомству и в случае опасности проявляют неожиданную для своей хрупкой комплекции свирепость, защищая колонию. Роль: Подземные союзники и хранители тайн. *** Категория 9: Особые виды Бобры (Beavers) Рост: самцы 195–210 см (до 200 кг), самки 188–200 см (до 180 кг) Бобры — это воплощение созидательной мощи, парадоксальным образом сочетающейся с кротким нравом. По габаритам это одни из крупнейших существ Рэдволла, сравниться с которыми могут лишь барсуки и морские выдры, но их анатомия подчинена не войне, а труду. Антропоморфный бобёр массивный и несколько неуклюжий на вид: очень широкий, бочкообразный торс, мощные, коротковатые задние лапы и огромные, гипертрофированные передние лапы с длинными, цепкими пальцами. Шея толстая, голова крупная, с характерными, очень развитыми челюстными мышцами и выступающими вперёд резцами — их главный инструмент и оружие, которым они способны перегрызать стволы деревьев. Отличительная черта — широкий, плоский, покрытый чешуёй хвост, который служит им и рулём в воде, и опорой-треногой на суше, когда нужно стоять на задних лапах, и сигнальным инструментом (удар хвостом по воде слышен на огромном расстоянии). Самцы: Рост: 195–210 см. По росту они сопоставимы с лисами и речными выдрами, но визуально кажутся гораздо крупнее из-за своей массы. Телосложение: Ярко выраженный эндоморфный тип, уникальный для такого высокого роста. Вес ~ 160–200 кг. Это соответствует весовой категории барсуков, но природа массы иная. У барсука это сила для броска и удара, у бобра — статическая сила спины и предплечий для ворочания брёвен и переноски камней. Плечи невероятно широкие, грудная клетка расширена книзу. Бедра относительно узкие. Особенности: Их сила — в статике, а не в динамике. Бобёр никогда не будет эффективным фехтовальщиком или кулачным бойцом, его атаки медленные и редкие. Но если он упёрся плечом в ворота, или схватил врага своими мощными лапами — вырваться практически невозможно. Характер — флегматичный, миролюбивый, терпеливый и очень рассудительный. Бобры склонны к долгому обдумыванию, но, приняв решение, выполняют его с невероятным упорством. Самки: Рост: 188–200 см. Разница с самцами видна, но самки сохраняют ту же массивную конституцию. В реальности половой диморфизм у бобров выражен слабо, что находит отражение и в мире Рэдволла: самки наравне с самцами участвуют в строительстве. Телосложение: Не менее мощное, чем у самцов, но с чуть более широкими бёдрами. Вес ~ 140–180 кг. Их фигура олицетворяет семейный уют и надёжность. Особенности: Самки бобров — главные хранители чертежей и планов. Если самец выполняет самую тяжёлую работу, то самка руководит инженерными работами, следит за геометрией плотин и обучает молодняк. Их авторитет в семье и общине непререкаем. Специализация и роль: Главное отличие бобров от всех остальных народов — это их принципиальная невоинская природа. Они не склонны к агрессии, не впадают в Кровавый Гнев, как барсуки, и не поддаются на призывы к авантюрам. Их гений направлен исключительно на мирное созидание: строительство и поддержание плотин, каналов, мостов, причалов и шлюзов. Они управляют водными потоками так же искусно, как Кротоначальник — подземными ходами. В аббатстве бобры — главные специалисты по обработке дерева, изготовлению водяных колёс, воротов для подъёма тяжестей и сложных осадных орудий оборонительного характера. Водный дом (Уникальная особенность): Как и сони с их спячкой, бобры обладают уникальной культурной особенностью — потребностью в воде и строительстве. Они не селятся на одной территории, им необходимо отдельное жилище-полухатка у воды, которое они строят сами, используя камни и древесину из Леса Цветущих Мхов. Их дом — это их крепость. ______________________________________________________________________________________________________________________ Великокрысы (Giant Rats) Категория 2 Атлеты-специалисты (190–215 см), но с амбициями титанов. (210–240 см) Рост: самцы 215–230 см (до 200 кг), самки 200–215 см (до 140 кг). Антропоморфный Великокрыс — это не просто большая крыса, а оживший кошмар, воплощение гипертрофированной мощи грызуна. В отличие от своих обычных сородичей, он не крадется и не прячется. Его тело монументально и устрашающе: широченные плечи, бочкообразная грудная клетка и длинные, мускулистые лапы. Голова массивная, с широкими скулами и тяжёлой нижней челюстью. Глаза, в отличие от бегающих глазок мелких крыс, смотрят с холодной, расчётливой жестокостью. Длинный голый хвост — не гибкий балансир, а скорее тяжёлая плеть. В отличие от барсука, Великокрыс более «человекоподобен» в пропорциях, что делает его ещё более жутким. Движения его не суетливы, а по-хозяйски неторопливы, но скорость в атаке поражает. Самцы: Рост: 215–230 см. Они на голову возвышаются над зайцами и лисами и почти сравнимы с молодыми барсуками. Самые древние и могучие могут достигать 235 см, но при этом теряют в подвижности. Телосложение: Ярко выраженный мезоморфный тип, склонный к брутальному эндоморфизму с возрастом. Вес колоссален: 160–200 кг. Эта масса — комбинация мускулатуры и брони из плотной шкуры. Предплечья и голени невероятно сильны, что делает их удары лапой или мечом сокрушительными. Особенности: Прирождённые тираны. Их сила не только в массе, но и в ауре абсолютной, беспощадной власти. Стиль боя — королевский: подчёркнуто доминирующий, с широкими, мощными ударами, призванными не просто убить, а сломать и деморализовать. Они редко вступают в поединок до решающего момента, предпочитая управлять битвой из-за спин солдат, что говорит о высоком интеллекте в сочетании с полным отсутствием воинской чести. Самки: Рост: 200–215 см. Разница с самцом заметна, но не делает их слабее в глазах подчинённых. Самки Великокрысов встречаются редко, что породило множество слухов на счет всего вида в целом и на счет них в частности. Телосложение: Более поджарое и гибкое, чем у самца. Вес ~ 120–140 кг. Они сохраняют ту же широкую кость, но их фигура — это фигура убийцы, а не грузного владыки. Узкие бёдра, более длинная шея и очень подвижные передние лапы делают их смертоносными в схватке один на один. Роль: Верховные правители армии Бродяг. Они — редчайшая и чистокровная каста, стоящая над всеми остальными видами. Обладание мечом с прямым и волнистым лезвием (символ власти над сушей и морем) — их исключительная привилегия. *** Категория X: Гибриды Редчайшие и почти всегда чудовищные исключения из общего правила. В антропоморфной реальности Рэдволла, где виды-расы четко разделены, межвидовые связи крайне редки и почти никогда не дают потомства. Гибриды — это генетические ошибки, «сбои», бросающие вызов установленному порядку. Они не образуют собственных сообществ и культур, существуя как уникальные, пугающие одиночки. Природа: В подавляющем большинстве случаев различия между видами делают появление гибридного потомства невозможным. Однако в исключительно редких, противоестественных случаях, когда два близких по размеру, но генетически далеких хищных вида (обычно из семейства куньих, иногда с примесью грызунов) производят на свет потомство, рождается Гибрид. Это не плавное смешение черт, а скорее хаотичный набор признаков, часто уродливый и непропорциональный. Гибриды почти всегда бесплодны, что делает каждого из них уникальной тупиковой ветвью эволюции. Именно их редкость и «неправильность» являются источником их злобы и жестокости. Wearet (Хороностай) — Гибрид хорька и горностая Редчайшее и противоестественное смешение двух свирепых хищников. Не вид, а генетическая катастрофа, породившая живое оружие. Рост: самцы 195–230+ см (до 180 кг). Самки, по-видимому, нежизнеспособны или неотличимы от самцов, сведений о них нет. Антропоморфный Wearet — это не гармоничное сочетание родительских черт, а их уродливая, гипертрофированная мутация. От хорька он наследует массивный костяк, бочкообразную грудную клетку и короткую шею. От горностая — удлинённое туловище и непропорционально длинные передние лапы с огромными когтистыми кистями. Но главное — это голова: она кажется составленной из частей разных существ. Череп низкий и покатый, ушные раковины полностью отсутствуют (врождённый дефект). Челюсти чрезвычайно массивные, с мощными, выступающими наружу клыками, из-за чего пасть никогда не закрывается до конца. Глаза маленькие, глубоко посаженные, налитые кровью. Шерсть редкая, жёсткая, пятнистая (смесь бурого, грязно-белого и чёрного), под которой бугрятся бесформенные узлы мышц. Из-за неправильного прикуса и нарушенного слюноотделения у них постоянно течёт слюна, что вызывает отвращение. Движения Wearet-а лишены грации — это дёрганая, но сокрушительная мощь. Их характер представляет собой гремучую смесь упрямой злобы хорька и маниакальной кровожадности горностая, но без тени хитрости или инстинкта самосохранения, присущих родителям. Любой Wearet — психопат, не способный к сложным социальным взаимодействиям, кроме примитивной иерархии «сильный бьёт слабого». Их интеллект направлен исключительно на причинение боли, патологическое стремление убивать и доминировать. Они не создают планов и не плетут интриг, являясь лишь инструментом в руках более хитрых злодеев. Самцы (единственная подтверждённая форма): Рост: 195–230+ см. Это габариты живого тарана. Даже самый низкорослый Wearet возвышается над любым чистокровным хорьком или горностаем. Вероятно они достигают экстремальных размеров из-за гормональных нарушений, вызванных гибридизацией. Телосложение: Эндоморфно-мезоморфный тип, доведённый до абсурда. Вес ~ 140–180 кг. Плечевой пояс и спина — это сплошной массив мышц, напоминающий горб. Конечности кажутся непропорционально длинными и жилистыми. Такое тело не создано для ловкости или скорости; оно предназначено для одного: сокрушительного, неостановимого напора. Их сила в ближнем бою превосходит даже барсучью, но лишена благородства и техники. Особенности: Абсолютная бесчувственность к боли. В бою Wearet впадает в состояние, напоминающее Кровавый Гнев барсуков, но без возможности контроля. Они будут сражаться, даже получив смертельные раны, ломая оружие и кости до тех пор, пока их тело не разрушится окончательно. Голос — низкий, булькающий рёв, часто переходящий в нечленораздельный визг ярости. Самки: Вероятнее всего, гибридные эмбрионы женского пола либо не выживают, либо рождаются с такими уродствами, что не способны существовать. Неизвестно ни одного случая существования Wearet-а женского пола, что подтверждает теорию об их бесплодии и статусе «генетического тупика». Роль: Уникальное живое оружие, штурмовой боец, палач. Wearet никогда не является лидером — им всегда управляет кто-то более хитрый и расчётливый. Его можно сравнить с боевой машиной, которую натравливают на самых опасных противников или используют для устрашения рабов. ______________________________________________________________________________________________________________________ Wearat (Ласкокрыс) — Гибрид ласки/хорька и крысы Редчайший, отвратительный союз юркой, безжалостной ласки и вездесущей, живучей крысы. Не просто хищник, но порождение коварства и злобы, обретшее чудовищную форму. Рост: самцы 175–210 см (до 150 кг). Самки, по-видимому, нежизнеспособны или неотличимы от самцов, сведений о них нет. Антропоморфный Wearat — это не сочетание, а скорее издевательское искажение родительских форм, пропитанное гнилью и жестокостью. От ласки он наследует гибкое, удлинённое туловище, короткие, но невероятно мощные челюсти и абсолютную беспощадность. От крысы — цепкие, когтистые передние лапы, длинный, лишённый шерсти, покрытый чешуйками хвост и невероятную живучесть. Голова — его самая ужасающая черта: она кажется одновременно сплюснутой и широкой, лишённой ушей (или с крошечными, рваными отверстиями). Морда короткая, тупая, покрытая жёсткой, редкой щетиной, сквозь которую просвечивает бугристая, ороговевшая кожа. Глаза маленькие, глубоко посаженные, с вертикальными зрачками, всегда источают злобу и подозрительность. Пасть усеяна неровными, пожелтевшими, часто обломанными клыками, которые торчат наружу, придавая Wearat-у выражение вечной, брезгливой ярости. Мех на теле — неоднородный: на плечах и загривке может образовывать жёсткую, торчащую гриву, в то время как бока и живот покрыты клочковатой, сальной шерстью. Движения дёрганые, резкие, но при этом пугающе тихие, когда это необходимо. Их характер — это гремучая смесь маниакальной кровожадности ласки и крысиного коварства, помноженная на глубокую паранойю. В отличие от тупого, яростного Wearet’а, Wearat способен к долгосрочному планированию, сложным интригам и тактическому мышлению. Он прирождённый лидер с умением предвидеть и использовать слабости других. Wearat не просто убийца; он — мучитель, получающий истинное удовольствие от осознания чужого ужаса. В своей жестокости он изобретателен и расчётлив, часто играя с жертвой, как кошка с мышью. Парадоксальная смесь звериной ярости и холодного, извращённого интеллекта делает его одним из самых опасных существ. Он патологически подозрителен, видит предательство даже там, где его нет, и отвечает на него с тотальной, упреждающей жестокостью. Несмотря на свой ум, он не способен к созиданию или подлинной привязанности — все его связи функциональны и держатся исключительно на страхе и выгоде. Самцы (единственная подтверждённая форма): Рост: 175–210 см. Значительно крупнее и массивнее любого чистокровного хорька, ласки или крысы, но, как правило, несколько ниже и легче Wearet’а. Их размер — результат той же гибридной гигантии, но выраженной в более «поджарой», жилистой форме. Телосложение: Мезоморфный тип, склонный к сухощавости, но с аномально развитой мускулатурой плечевого пояса и передних лап. Вес ~ 120–150 кг. Торс удлинённый, грудная клетка сжата с боков, что придаёт ему «червеобразный» силуэт. Задние конечности кажутся короче и слабее передних, из-за чего походка слегка припадающая. Но эта кажущаяся нескладность обманчива: Wearat способен к молниеносным, взрывным рывкам на короткие дистанции и обладает чудовищной силой хвата, из которого практически невозможно вырваться. Особенности: Невероятная живучесть, граничащая с сверхъестественной. Их организм способен оправляться от ран, которые убили бы любое другое существо, а тело покрыто шрамами, свидетельствующими о десятках пережитых смертельных схваток. Как и другие гибриды, они почти не чувствуют боли, когда впадают в боевое бешенство, но, в отличие от Wearet’а, Wearat может контролировать этот гнев, направляя его с холодной точностью. Голос — хриплый, скрежещущий, способный как на леденящий душу шёпот, так и на нечеловеческий визг, полный угрозы. Часто страдают от гноящихся глаз и плохо заживающих язв на коже — наследие их «неправильной» природы. Самки: Информация отсутствует. Считается, что, как и в случае с другими межвидовыми гибридами, эмбрионы женского пола нежизнеспособны или погибают в утробе, что подчёркивает тупиковость этой ветви. Роль: В отличие от Wearet’а, Wearat — это не просто живое оружие. Чаще всего он сам является лидером, капитаном пиратов или вожаком разбойничьей шайки. Это безжалостный и харизматичный тиран, правящий с помощью страха, интриг и патологической жестокости. ______________________________________________________________________________________________________________________ И-и-и-и... На этом все, леди и джентель-звери.)) За 22 книги мы имеем вот такой вот набор антропоморфных зверей от гигантских Морских Выдр до крошечных Карликовых Землероек. Пользуйтесь на здоровье и в свое удовольствие.)) Теперь немного о дальнейших планах: разобравшись наконец с млекопитающими, я так же планирую масштабировать птиц, рептилий, амфибий, рыб, насекомых и ракообразных. Потом - перейти к постройкам и укреплениям. И наконец - применить полученную систему к конкретным армиям, отрядам, ключевым персонажам и их схваткам. Но это все будет когда-нибудь завтра. А на сегодня - у меня все.)) Спасибо, что дочитали до этого момента, надеюсь это было интересно, полезно и познавательно.)) Еще увидимся.)) Продолжение следует...

Я всегда представлял там флору покрупнее, чем в нашем мире (относительно людей). Так фэнтезийнее.

гриди 10 лет назад: * какаято духота с графиками * гриди щас:

Глава 3. Чёрный пересмешник Воздух пустоши дрожал от зноя, сухой и едкий. Словно в противовес вождю, вышагивавшему в авангарде колонны, Темнуха выбрала себе место в самом хвосте, став замыкающим этой растянувшейся орды. Даже пара её рабов затерялась где-то в скрипящем телегами обозе. Впрочем, она знала, что страх заставит их сберечь поклажу лучше любой плети. Прямо перед лисицей, глотая пыль из-под колёс, брели те, кого марш ломал первыми: истощённые самки и молодняк. Темнуха шагала неспешно, опираясь на тонкий посох, не обращая внимания на их хрипы, стенания и всхлипы, сухие от жажды. Редкие надсмотрщики, одуревшие от бесконечного зноя, тащились по бокам колонны; после долгих дней изнурительного марша они берегли собственные силы, глухо ругаясь сквозь зубы, и почти не били отстающих, ленясь даже поднять тяжёлую плеть. Одна из тощих фигурок впереди споткнулась о камень и рухнула в серую пыль. Шедший рядом подросток-хорек бросился к ней. — Вставай! Сестрёнка! Вставай же, дура, ну! — сипло выкрикнул он, срываясь на отчаянный, болезненный хрип. Он исступлённо тянул девчонку за плечи, пытаясь поставить на лапы, но та лишь безвольно скользила по сухой земле. Пустошь выпила её до конца. Внезапный холодок пополз по хребту хорька, перекрывая даже удушающий зной. Шаги. Мягкие, неумолимые шаги за спиной. Хорёк затравленно обернулся. Его пальцы, вцепившиеся в плечи сестры, разжались. Прямо на него надвигалась высокая чёрная фигура, словно сотканная из самого мрака на фоне безоблачного неба и залитой солнцем степи. В глазах подростка плеснулся первобытный ужас: приближающаяся лисица казалась воплощением неизбежной смерти, пришедшей собрать свою жатву. Тень Темнухи накрыла их обоих. Она остановилась. Лиса чуть склонила голову набок и прищурилась, молча наблюдая за ним сверху вниз. Хорёк попятился на четвереньках. Из его горла вырвался тихий, прерывистый скулёж. Бросив тело сестры в дорожную пыль, он вскочил и метнулся вперёд, растворяясь в сером мареве, лишь бы не остаться за спиной замыкающей ведьмы. Темнуха остановилась над мёртвой хорьчихой. Плавно, с почти ритуальной грацией, она опустилась на одно колено. Со стороны могло показаться, что ведьма творит заклинание над павшей. Тайный обряд последнего пути. На деле же длинные, испещрённые белой вязью пальцы лисицы быстро и деловито обшарили лохмотья детёныша. Подушечки пальцев и цепкие когти искали ломкий сухарь, фляжку с каплей грязной воды на дне, мелкую пуговицу или медную монету. Обломок кости, кусок проволоки, хоть что-то... Пусто. Ничего, кроме выцвевшей красной ленточки в длинной шерсти на головке. Лёгкое разочарование тронуло её тонкие черты, но ленточку лисица сорвала. Темнуха зачерпнула горсть горячей пыли и небрежно бросила на маленькое тело — единственная дань, которую могла предложить эта земля. Но не успела она выпрямиться, как над головой раздался резкий свист рассекаемого воздуха. Темнуха давно заметила трупных птиц, днями напролёт круживших над их костлявой колонной. Они терпеливо ждали, когда пустошь соберёт свою жатву. Однако один из стервятников оказался слишком жадным. Ослеплённый видом свежего тела маленькой хорьчихи, он, дав широкий круг над обозом, спикировал слишком низко. Сухой щелчок пращи обозника, ещё один, отчаянные попытки оголодавшего зверья. Шальной камень настиг обнаглевшую птицу. Крупный грач беспорядочно закувыркался в воздухе и с глухим стуком рухнул в пыль. Комок чёрных перьев покатился по земле в вихре сухой пыли, ярдах в сорока впереди — там, где уже тащились звери покрепче. Жёсткие, озлобленные бойцы, чьи желудки сводило от бескормицы не меньше, чем у самок и рабов, но сил оставалось куда больше. Они рванули к добыче. Десятки грязных ножей со свистом покинули ножны. Крысы, хорьки и горностаи, давя друг друга, с хриплым рычанием бросились на птицу. Грач, волоча перебитое крыло, оказался поразительно живучим. Он вырвался из-под первых загребущих лап, споткнувшись, отскочил от блеснувшего клинка и, дико вращая блестящими глазами, рванул в тыл обречённого марша, к зверям послабже. Навстречу Темнухе. Он бежал, спотыкаясь, уворачиваясь от пинков и брошенных камней, распихивая голосящих самок, и при этом — орал. То не были ожидаемые боевые проклятия или дикий птичий клёкот. Над степью сквозь гомон охочей до мяса толпы разносился оглушительный, пронзительный, чистый, басовитый — и оттого абсолютно чужой из клюва дикой птицы — вопль: — Эй-эй-эй! Брысь! Фу! Нельзя! Табу! Темнуха прищурилась. Мчащаяся к ней птица была ей по пояс. Тяжёлый острый клюв зашедшейся в панике твари тараном летел прямо на неё. Её лапа метнулась под тёмный плащ, к налучью с верным оружием. — Какие ножи у вас, наземники! Надеюсь, не тупые! — вопил он на бегу, петляя между камнями. — Ведь тогда вам придётся не резать меня, но рвать! Авангард преследователей настиг птицу в нескольких шагах от лисицы. Здоровенный горностай с разбегу наступил споткнувшемуся грачу на здоровое крыло, вминая его в пыль. Птица вжалась в землю, судорожно выкрикивая прямо из-под занесённого ржавого тесака: — И пасти у вас немытые! Как мерзко мне там будет оказаться, а?! Подумайте! Я... Кх-ха-рр!.. Толпа позади радостно взвыла, предвкушая делёж. Коротко пропела тетива. Горностай не успел опустить тесак. Оперённая стрела с глухим ударом вонзилась в пыль прямо между его раздвинутыми пальцами лап, пригвоздив край его грязной обмотки к земле. Здоровяк отшатнулся, роняя оружие, и толпа преследователей, накатившаяся было вперёд, затормозила, суча лапами по пыли. Десятка два ощетинившихся клинками фигур застыли, сбившись в кучу перед одинокой ведьмой. Лисица плавно шагнула вперёд, заслоняя собой бьющегося в пыли грача, по-прежнему держа короткий изгибистый лук наготове. — Это наше мясо, ведьма! — рявкнул кто-то из задних рядов, прячась за спинами товарищей. — Ага! Мы с тобой жратву не делим, — поддакнул кто-то другой, сжавшись позади. Темнуха и ухом не повела. Держа одну лапу на луке со стрелой, она медленно, так, чтобы все видели каждое её движение, достала небольшой рыжий мешочек. Широким медленным жестом она рассыпала красную пыль на серость степи вокруг грача и себя самой, замыкая ровный круг. — Что это ты удумала?! — бросил горностай, уже выдрав стрелу из обмотки и переломив её как сухую ветку. В его воспалённых от пыли и запавших от голода глазах появилась какая-то тёмная, звенящая готовность. Он не смотрел ни на лук лисы, ни на её холодный янтарный взгляд из-под капюшона. Он шагнул навстречу ведьме, отталкивая схватившую за рубаху лапу. Его лапища поудобнее перехватила тесак. — Обряд, — бросила ему Темнуха, доставая из поясной сумки крошечный костяной флакон. Тихо бросила, но уши всех зверей дёрнулись в один миг. — Это не птица. Это демон-пересмешник. Лисица слегка улыбнулась, как только голос из-за её плаща отозвался на её слова: — Верно-верно, земной червь, — издала чёрная птица хриплый окрик. Голос был точь в точь как у замершего в ужасе рубаки. — Я украл твой голос. Краду твою волю. И душу украду! — Вулпазова тварь! Да как же это... — запричитала было мощная крыса, отступив на добрый шаг. — Поминай владыку моего, — откликнулся грач её голосом. Голос самки получился у него гортанной, гротескной пародией, но это лишь вызвало в зверях новый вздох ужаса. — Кричи! Дай мне сил выклевать твой взор и разум твой... — Молчать, проклятая тварь! Лисица взвилась во весь рост над покорно замершей птицей. Её чёрные пальцы, испещрённые татуировками, щедрой щепотью рассыпали над раненым крылом серовато-зеленый порошок. В воздухе мгновенно повис резкий, тошнотворно-сладкий запах мертвечины. Порошок, соприкоснувшись со свежей кровью на перьях грача, тихо зашипел, выпуская едкий сизый дымок. — Кровь к крови, кость к кости... Именем мрака извечного, привязываю твою тень к своей! — белые татуировки на морде блеснули в свете солнца, когда её хищный оскал показался из-под капюшона. — Отныне твоя воля — пепел, а твой крик — голос мой... Cлова лисицы падали тяжело, как камни в пустой колодец, сплетаясь с едким шипением порошка. Её пальцы сжали красную ленточку — ту самую, снятую с мёртвой малышки-хорьчихи, — и быстрым, властным движением затянули её на чёрной шее грача. Грач мгновенно замолк. Его блестящие бусины глаз остекленели, а чёрное тело начало мерно, словно в глубоком трансе, раскачиваться из стороны в сторону. Темнуха медленно подняла взгляд из-под капюшона. Она не стала грозить луком или кричать. Лишь плавно вытянула лапу и указала пальцем с длинным, загнутым когтем прямо на здоровенного горностая. Птица, повинуясь невидимому поводку, резко повернула клюв. Немигающий, мёртвый птичий взгляд впился прямо в глаза заводилы. Горностай судорожно сглотнул. Пальцы, сжимавшие рукоять тесака, разжались, и лезвие с глухим стуком упало в пыль. Он попятился, едва переставляя непослушные лапы, не смея разорвать зрительный контакт с демоном. Остальные последовали его примеру. Никто не хотел поворачиваться спиной к проклятию. Они пятились боком, хрипло дыша и спотыкаясь друг друга, пока, наконец, не развернулись и не припустили вслед за скрипящим обозом, поднимая облака удушливой серой пыли. Они остались одни в пустой степи. Темнуха опустила лук, сбросив напряжение с плеч. Теперь она могла как следует рассмотреть свой трофей. Птица была крупной, матёрой. На белесом основании мощного клюва ритмично темнели пятна — въевшийся сок какой-то дикой ягоды. Мощные когтистые лапы плотно стягивали грубые холщовые обмотки, а на левой болталась грязная светлая ленточка. Но больше всего внимания привлекала шея. Поверх жёстких перьев и новообретённой красной ленты висела целая гирлянда грубых амулетов: мелкие птичьи косточки, выдолбленные из мела фигурки, деревянные тотемы. Грач мотнул головой, стряхивая морок, и глухо каркнул. Остекленевший взгляд исчез, сменившись острым, цепким прищуром. — Ловко сработано, ведьма, — скрипучим, но на удивление твёрдым басом выдал грач. Своим подлинным голосом. — Какое представление! Спектакль для идиотов. Не подыграй я твоей задумке вовремя, распороли бы нам обоим брюхо, а? Паршиво бы вышло. Лисица даже не посмотрела на него. Она молча наклонилась, подбирая из пыли свой тонкий посох. Выпрямившись, Темнуха подошла вплотную к птице. Острым концом посоха она брезгливо подцепила связку амулетов на шее грача. Звякнули кости. Резкий, короткий рывок когтистой лапы — и холщовый шнурок лопнул. Тотемы с сухим стуком осыпались в пыль. — Эй! Какого ястреба?! — грач возмущённо захлопал здоровым крылом, подаваясь вперёд. — Это перья предков! Знаки моего гнезда! Память о... Тяжёлый подкованный сапог Темнухи опустился прямо на меловую фигурку, с хрустом растирая её в белую крошку. Лисица перевела холодный, немигающий взгляд янтарных глаз на птицу. — Это — мусор, — процедила она ровным, безжизненным тоном. Другая нога с хрустом опустилась на деревянного птенца, заставив грача вжать голову. — Нет здесь твоего гнезда. И идолов тоже нет. Темнуха широким жестом обвела выжженную солнцем степь. Ветер взметнул пыль следом, грязным вихрем заставив проследить взглядом за безбрежной сухой смертью. Затем острие её посоха безжалостно ткнуло в сторону окровавленного, перебитого крыла грача, висевшего вдоль бока. — Спасут тебя здесь твои предки? — её голос был тихим, но резал острее бритвы. — С этим крылом пустошь сожрёт тебя до заката. Или со мной, или к смерти. Выбирай. Грач перестал дёргаться. Он посмотрел на растёртые в щепу и пыль тотемы, затем на висящее плетью крыло, и, наконец, поднял взгляд на высокую чёрную фигуру ведьмы. Птичий клюв чуть приоткрылся. — Ясно, — хрипло отозвался он. — И милости от тебя, стало быть, не ждать. Что же, надеюсь плата будет мне по плечу. Темнуха едва заметно улыбнулась уголками губ. Она шагнула ближе, поправив красную ленточку на чёрной шее так, чтобы та легла ровно. — Идём, — бросила она, отворачиваясь. Лисица мерным, неспешным шагом двинулась вперёд, нагоняя медленно исчезающий в мареве обоз. Спустя мгновение позади раздался сухой шорох когтей по камням. Чёрный пересмешник зашагал ей след во след. *** Орда встала на привал, когда раскалённое белое солнце вскарабкалось в самый зенит, превратив пустошь в жаровню. Тяжёлый, удушливый зной выжигал из лёгких последние остатки влаги, заставляя измождённых зверей валиться в раскалённую пыль там, где они стояли. Растрескавшиеся губы жадно хватали сухой воздух, а покрытые язвами лапы бессильно скребли каменистую землю, на которой не было ни единого клочка тени. Темнуха опустилась на плоский голый валун. В одной лапе она держала флягу, в другой — жёсткий ломоть вяленого мяса, заблаговременно вынутый из её личной обозной поклажи. Чёрный пересмешник, волоча перебитое крыло, покорно остановился рядом. Короткий щелчок пальцев, один властный прищуренный взгляд янтарных глаз — и грач послушно раскрыл уцелевшее крыло, накрывая лисицу густой спасительной тенью. Чуткие уши Темнухи уловили, как испуганный шёпот о проклятом демоне в толпе сменяется глухим, жадным ропотом зависти. Теперь, когда не нужно было сбивать дыхание на марше, грача прорвало. За мощным клювом скрывалась настоящая лужёная глотка, и даже сухой степной воздух не мог приглушить этот зычный, раскатистый бас. — И как вы, наземники, вообще это терпите?! — возмущённо завёл он, переминаясь с лапы на лапу. — Мы с братьями пера всегда диву давались: топают и топают, пыль глотают! А лап-то две щтуки, стираются! Ладно, четыре, когда прижмёт, но где больше взять? Да... Кто падает — того степь берет, а мы уж после подбираем... Эх, а ведь я не всегда трупоедом был, не подумайте! В молодости я... — Ты — кусок мяса, чудом не попавший в котёл, — грубо оборвала его Темнуха. Она закинула ногу на ногу, и на железных гвоздях её сапог отчётливо блеснула въевшаяся белая крошка растоптанных идолов. — Твоё прошлое мертво. Твоё имя — пыль. Значение имеет лишь то, кем ты станешь для меня сегодня. Грач поперхнулся словами. Он неловко переступил, стараясь выровнять крыло так, чтобы солнце не слепило госпожу. — А на что я теперь гожусь? — голос птицы дрогнул, сменившись тоскливым карканьем. — С одним крылом, без стаи... Что с меня взять-то, госпожа? Темнуха прищурилась, оценивающе скользя взглядом по его черным перьям. Она вопрошающе повела бровями. — Что у меня есть? Ничего нет! — продолжал причитать грач, дико вращая глазами. — Ястребы меня засмеют, вороны заклюют! Что же вы от меня хотите?! — Твой голос, — ровно произнесла лисица. Грач осёкся на полуслове, захлопнув клюв с сухим щелчком. — Развлекай меня, — приказала Темнуха, откусывая жёсткое мясо. — Громко. Птица неуверенно переступила с ноги на ногу. — Э-э... ну... Летела как-то сова, видит — заяц в нору лезет. Она ему: «Куда прёшь?», а он... Темнуха даже не дослушала. Шутка вышла натужной, плоской, чисто птичьей, совершенно непонятной наземным тварям. Однако лиса лишь удовлетворённо кивнула, оставаясь в тени. Её взгляд был прикован к измождённой толпе, где десятки голов уже повернулись в сторону громогласного "демона". Грач, почуяв внимание, приободрился. — А вот ещё! — гаркнул он, и теперь его голос зазвучал увереннее, виртуозно меняя тембры. — Встречаются как-то старая барсучиха и самец-землеройка! Она ему басом: «Муженёк, ты где пропадал?!», а он ей пищит: «Ой-ей, не гневайся, в траве заблудился!» Темнуха хищно улыбнулась. Не тупой шутке, а тому, как отреагировала орда. Здесь, в безжалостном сером пекле, даже этот дурацкий спектакль заставил поникшие уши дёрнуться. Кто-то из молодняка, едва дышащий от жажды, слабо хихикнул в пыли. Грач сыпал новыми небылицами, его голос сушило степным ветром, но он орал на всю стоянку. Лисица методично жевала мясо, запивая тепловатой водой. Птица, войдя в раж, завела разухабистую кабацкую песню, и вскоре задние ряды солдат начали неловко покачивать головами и отстукивать ритм стёртыми в кровь лапами. Наконец, песня оборвалась. Грач тяжело, со свистом втянул воздух, открыв клюв, и попытался начать новый куплет: — А пото-ом... Кх-ха... — Хватит, — отрезала Темнуха. — Побереги глотку. Она откупорила флягу и плеснула немного воды прямо в подставленный клюв. Пока он жадно сглатывал драгоценную влагу, лисица наклонилась к нему. — Вот твоя новая судьба, — произнесла она негромко, но так, чтобы слова впечатались ему в разум. — Глашатай. Так ты зовёшься впредь. Грач... нет, Глашатай понимающе кивнул. Уголки его клюва изогнулись в чём-то отдалённо похожим на благодарную улыбку, насколько эта эмоция вообще была доступна дикой птице. Темнуха одобрительно погладила его по жёстким перьям, но внезапно её пальцы стальной хваткой сжались на его загривке, притягивая к себе. — Но запомни, Глашатай, — прошептала она, и в её голосе зазвенел лёд пустоши. — Если ты каркнешь то, чего я не велела... отправишься в мой котёл. Начиная с твоего серебряного языка. Глашатай судорожно сглотнул и покорно, часто закивал. Лисица разжала пальцы, бросила ему остаток вяленого мяса и небрежно откинулась на тёплый камень, скрываясь в глубокой тени его расправленного крыла. Когда солнце начало клониться к западу и над стоянкой голосами десятников прокатился хриплый приказ марша, возвещающий конец привала, Темнуха поднялась. Орда с тяжёлым стоном заворочалась, неохотно стряхивая с себя пыльное оцепенение. Лисица подошла к Глашатаю, торопливо доклёвывающему последние волокна мяса. Без предупреждения её тонкие, сильные пальцы перехватили его висящее крыло. Грач дёрнулся было от боли, но Темнуха уже нащупала сломанную кость. Резкий, безжалостно точный рывок — и в сухом воздухе отчётливо хрустнуло. Птица издала задушенный сип, отшатнувшись, но вырваться не посмела. Ловко, не тратя лишних движений, ведьма стянула с его же лапы часть холщовой обмотки. Выудив из пыли обломок чьего-то брошенного копья, она туго закрепила перебитое крыло грубой шиной, плотно прижав его к чёрному боку. Закончив, Темнуха выпрямилась. Впереди орда уже медленно вытягивалась в изломанную, шатающуюся колонну. Лисица не спешила уходить. Она стояла неподвижно, опершись лапами на посох, и сверху вниз смотрела на птицу. Её взгляд был тяжёлым, ожидающим, не терпящим возражений. Глашатай, тяжело дыша и подрагивая от пережитой боли, посмотрел в эти немигающие янтарные глаза. Он всё понял. Чёрная птица низко, почти до самой земли, неуклюже склонилась перед лисицей. Его мощный клюв почтительно и мягко коснулся пыльного носка её сапога. *** Прошло три дня. Три долгих, страшных дня. На закатном привале, когда солнце окрасило горизонт цветом запёкшейся крови, Сварт согнал орду в плотное кольцо. Показательная казнь. В центре стояли двое — самец-горностай и его тощая, сбившаяся в комок самка. Муж и жена. Дезертиры. Почти удалось. Набрали снеди и попытались вскрыть обозный бочонок с водой прошлой ночью. Взяли их уже готовыми к побегу, с тюками украденных у орды вещей. Сварт не произнёс ни слова. Вождь не стал марать клинок. Он коротко кивнул двум крепким десятникам. Те швырнули беглецов на расчищенную от камней землю и грубо, внатяг привязали их конечности к вбитым обозным кольям. Горностай пытался вырываться, мыча сквозь выбитые зубы, его самка лишь мелко, жалко дрожала, распластавшись в пыли. Вождь шагнул к ним, сжимая в лапе тяжёлую деревянную кувалду, которой обычно забивали колья для больших шатров. Первый удар с глухим стуком обрушился на голень самца. Сухой, отчётливый хруст кости потонул в пронзительном, булькающем вопле. Сварт поднял кувалду вновь. Сухой, хрусткий удар, один за другим. Когда горностай сорвал голос и обмяк, лишь судорожно подёргиваясь, вождь перешёл к самке. Хрупкое, дрожащее существо не получило от вожака большей милости. Наконец, отбросив окровавленную кувалду, Сварт вырвал у стоящего рядом обозника мешок с крупной каменной солью. Щедрые горсти легли в открытые раны. Казалось, их пересохшие, сорванные от криков глотки не могли кричать ещё громче. Могли. Орда ничуть не дрогнула. Не было ни испуганного шёпота, ни опасливых шагов назад. Сотни зверей смотрели на это со спокойствием застывшего горячего воздуха. Тощий, покрытый лишаем крыс в первом ряду жадно облизал потрескавшиеся губы, глядя на блестящие в пыли лужицы крови. Стоящая рядом с ним хорьчиха равнодушно ковыряла струп на шее, задумчиво косясь на брошенные неподалёку тюки с припасами. Молодой самец-ласка вертел нож в лапах, поглядывая на окровавленную кувалду. Опасно вертел, рядом со своими тощими запястьями. А ещё хищники напряжённо вглядывались в ошибки этих несчастных. Под грязными шапками и холщовыми капюшонами ворочались тяжёлые мысли: эти двое были дураками. Громко возились у бочонка. Взяли слишком тяжёлые тюки. В следующий раз, в другую ночную стражу, кто-то другой сделает все тише и умнее. Сварт стоял над изувеченными телами. Брови кустились над его впивающимся в каждую равнодушную морду взглядом. Когти с такой силой впились в крестовину меча, что под шерстью забилась жилка. Он резко вскинул голову, выискивая глазами Темнуху, стоявшую у края толпы в отчуждённом круге. В его глазах полыхал яростный, требующий ответов огонь. Лисица ответила ему холодным, немигающим взглядом. Уголок её губ едва заметно дрогнул. Короткий, успокаивающий наклон головы. Её длинные пальцы, скрытые складками плаща, сделали короткий, повелительный жест. Чёрный грач, сидевший на камне чуть поодаль, встрепенулся. Он хлопнул здоровым крылом, поднимая облачко пыли, и прочистил горло звуком, похожим на скрежет ржавой пилы. — Э-хе-хе... — раскатисто каркнул Глашатай, привлекая к себе внимание. — Жалкое зрелище, клянусь маховыми! Но все одно — лучше так откинуться, чем как те бедолаги из Талого Брода. Уж поверьте старой птице! Над плотным кольцом зверей пронёсся лёгкий шелест. Талый Брод. Деревня жирных полёвок, исправно плативших дань прежнему вождю. Слово из прошлого, когда ещё была вода и еда. Уши в задних рядах неуверенно дёрнулись. За три долгих дня марша этот зычный, чужеродный бас перестал вызывать у них священный трепет. Если в первый вечер при звуке его голоса многие хватались за ножи или судорожно чертили в воздухе обережные знаки, то теперь в нём находили странную, болезненную отдушину. Глотки пересохли, сил на страх не осталось, а монотонная, порой издевательская болтовня пернатого демона стала одним из немногих развлечений, отвлекающим измождённых зверей от хруста песка на зубах и ломоты в стёртых лапах. — Да что ты несёшь, ведьмин шут? — презрительно огрызнулся высокий, покрытый шрамами горностай. — Какой ещё Брод? Жрал бы свою падаль и молчал, пока камнем не пришибли. — И то верно, сказки для сосунков, — буркнул коренастый крыс, сплёвывая густую слюну в пыль. — В Талом Броде амбары от зерна ломились, я сам ту дань грузил луну назад. — Точно-точно, болтает лишь бы пайку отрабатывать, — поддакнула облезлая ласка, отворачиваясь. Толпа, более не скованная зрелищем казни, пришла в шатающееся, неровное движение. Звери махали лапами на Глашатая, отворачивались от растерзанных тел дезертиров, лишь бы вернуться к своим костеркам и скудным пожиткам. Устало шаркали ногами и сдавленно ругались, впрочем, не все. Темнуха с высоты своего лисьего роста видела и тех, кто остался у трупной птицы. Привыкшие слышать шутки и песни, теперь они заглядывали в чёрный клюв в надежде услышать слова о брошенных краях, пусть и слова тревожные. Тонкие губы лисицы дрогнули. Слушателей был не десяток, и даже не три. Грач щёлкнул клювом, переступив с лапы на лапу. — Да, что они понимают, друзья? Скажите на милость, с чего бы моей стае срываться с насиженных мест? А?! Амбары, говорите, ломятся? Да там даже воду пить нельзя. — Чего несешь-то? — просипела чья-то иссохшая глотка. — Как это — нельзя? — Да, объясняй, мочалка колдовская! Один, другой хищник все медленнее шаркали по земле лапами, поворачивая головы к смольному говоруну. Звери неуверенно, бочком приближались к первым слушателям. Вот уже парочке пришлось пихаться локтями за кусочек места, лишь бы увидеть Глашатая. — Гниль! — рявкнул Глашатай, понизив тон до зловещего, утробного клёкота. — Мы тогда только-только над лесом поднялись, думали поживиться. Вышки эти, с лукарями, пустые, амбары не заперты — заходи, бери что хошь! А там... На площадях да в домах — все эти мыши-полевки вповалку лежат. Раздуло всех, до самого мелкого детёныша. Животы как пузыри такие у жаб. И тишина-а-а... Низкорослой ласке пришлось тянуть гибкую шею вверх. Пара молодых крысят привстали на телегу, высматривая гладкую иссиня-черную макушку. — И вонь. Знаете, вот нам птахам смерти тухлятина — что ваш мёд. Но тут... Смертью пахло. Чёрной такой, неправильной. Замершее в толпе дыхание прерывалось лишь на шикание на слишком громко охнувшего соплеменника или на толчок от нового зеваки, пришедшего послушать чёрного вестника. — Ну, мы с братьями решили... Что мы, зря летели? Воды хоть на обратную дорогу хлебнём. К пруду пришли, большой такой, видели же? А там от воды этой смертью несёт. Колодец выкрутили — как вы, земные, с ним управляетесь? — там тоже эта жижа. Один братец-ворон выпил на спор. Толпа затаила дыхание. — Ничего, говорит. А на утро раздуло как бурдюк с брагой, из клюва пена зелёная. А до этого любые трупы жрал, в зобу аж трещало. По рядам ордынцев холодным ознобом пробежал шёпот. Шерсть на загривках сама собой встала дыбом. — Да ну, брешешь... — неуверенно процедил крыс, потирая тёмное пятно на лапе. — Одна деревня передохла, эка невидаль... — Одна... — устало передразнил Глашатай. — Да мы на юг летели с ветром наперегонки! В кротовьих норах у Серой Ленты — одни раздутые туши! Все наружу повылезли. Один прям под нами лопнул, крылья чуть не замарал... Звери уже словно сами собой притягивались к этой толпе. Грач сидел перед ними, как вестник самой безносой: чёрные, блестящие перья, мёртвый, немигающий взгляд и яркая, почти кровавая в закатном свете ленточка, туго стягивающая его шею — зримая печать проклятия ведьмы. Вокруг него смыкалась толстенная скорлупа из пыльных шкур и десятков жадно всматривающихся глаз. — А эти, мельники, у Жабьей Излучины? — Не знаю, там пусто было. На кого похожи? — Мыши... — А, эти. Южнее на дороге лежали. Они к вашей стоянке поди шли? Но вы то уже снялись, да... Толпа зашумела. Из первых рядов чёрной птице кидали новые вопросы, та сдержанно отвечала. Мрачно. Бросала ответы, от которых тихий, сухой ропот позади сменился нервным, рваным перешёптыванием, а потом и громкими восклицаниями перепуганного зверья. Зной больше не давил их — их скручивал липкий, первобытный холод страха. — Так вот оно че... — пробормотал кто-то в толпе. — Ох, Вулпаз побери, что делается... Хворь какая-то водная... — А мы... мы же едва ушли! Если бы остались дань собирать... — Да, худо было бы! Прескверно! — подхватил возглас Глашатай своим зычным басом. — Но ведь вы ушли! Что уж, повезло так повезло... Темнуха медленно втянула длинным носом воздух. Тот изменился. Запах пота, крови и пыли теперь пропитался острым, кислым душком настоящего животного ужаса. Не парализующего волю, нет. Это было облегчение выживших, тех, кто только что заглянул в бездну и осознал, что стоит на твёрдом краю. Широкоплечий крыс, сотник, чьи доспехи были покрыты слоем въевшейся степной пыли, протолкался к краю круга. Он тяжело сглотнул и с опаской покосился на замершую в тени лисицу. — Так... так это правда, ведьма? — хрипло выдавил он. — Ты поди знаешь, что там за мор-то такой... Темнуха не шевелилась. Она позволила секундам растянуться, смакуя напряжение, звенящее в сухом воздухе. Сотни пар глаз уставились на неё, ища ответ. Семена её лжи легли в благодатную почву. — Спросите Шестикогтя, — наконец произнесла она. Её голос, мягкий и тягучий, скользнул по натянутым нервам толпы. — Отчего, вы думаете, он так безжалостно гнал вас вперёд, не позволяя ни грабить, ни спать? Отчего он вырвал вас из лагеря, пока Криволап врастал в отравленную землю? — Мор! Гниль и мор, я говорю вам, — кивнул грач. — Чёрная слизь из... Темнуха дёрнула левым ухом. Птица осеклась на полуслове и захлопнула клюв. Ложь — как и любой яд — убивает, если превысить дозу. Темнуха плавно перевела взгляд на вождя. Сварт все ещё стоял у обезображенных трупов, наблюдая за её игрой. Его лапа все ещё сжимала рукоять меча, но жёсткие, набитые в драках суставы расслабились. В его суженных глазах читалась озадаченность, быстро сменяющаяся хищным пониманием. Толпа перевела на него взгляд. Теперь её ропот был совсем иным. Звери кивали головами, хмыкали и перешёптывались, перекатывая страшные вести на языках. Пройдёт ночь у костров и в тонких палатках. Шепотки и пересуды разнесут слух по лагерю не хуже мифической лихорадки. И смотреть на Сварта будут теперь не затравленно, зло и с кислой усмешкой. Совсем наоборот. Темнуха чуть склонила голову набок, ловя взгляд своего господина. В тени глубокого капюшона на её губах заиграла тонкая, властная улыбка.

А я-то, наивная, думала, что Мартин Воитель!

Во загнул. Не пойми меня неправильно, я не собираюсь диктовать тебе свои правила (Джейкс не заморачивался закономерностями своего мира и дал таким образом карт-бланш на вольную трактовку), я просто выскажу свое мнение на этот счет. Нельзя их под копирку умножать на 10 - это нелогично. У зверей срок жизни во многом зависит от метаболизма и он же диктует им возраст полового созревания. Многим известная закономерность - чем больше животное, тем дольше оно живет. Животные антропоморфны, стало быть не должны кардинально отличаться. Я всеми крыльями за, иначе получается туфта. Но в таком случае понятие метаболизма и даже физиологии сильно смазывается, т.к. звери в целом живут по единому расписанию (мыши, ежи, белки - все питаются в одно и то же время, спят ночью и т.д. в армиях хищников также). Если мы придерживаемся оптимальной разницы роста - очень условно - землеройки эквивалент пигмеев около 130 см (т.к. они тут самые коротышки) до гигантов-барсуков средним ростом 185 см. Возраст не должен иметь такой огромный разброс. Допустим, что тут действует закон "больше-дольше", тогда: Мыши, землеройки, кроты, ласки - мелкие и живут недолго, было бы оптимальным выдать им средние 50 лет. Горностай, белка, еж, крыса - 65, т.к. они покрупнее. Выдрам, зайцам, барсукам и некоторым другим крупным хищникам - 80. Но даже это не вписывается в мир, всё же звери тут должны иметь общий средний возраст, который будет больше, разве что у мирных, которые сотнями трупов не портят статистику.