Форум

Ну, что могу сказать: в этой главе мы видим солидарность хищников в действии. Если аббатских Кровохлебка убивала без колебаний и попыток завязать диалог, то вот Кремень это уже зверь, который завидев самку-хищницу не станет сперва бить а потом спрашивать. Интересно что за всю сцену их знакомства не было сказано ни слова и два зверя, из разных в общем-то народов, понимали друг друга на невербальном уровне.  В общем путь на юг продолжается, но теперь у матери-одиночки (кстати интересно что сталось с отцом ее детенышей - погиб в бою? Заболел и умер? Ушел за хлебом?) есть попутчик о чье твердое мужское плечо она может опереться (хотя это же хищники - так что надежность Кремня под вопросом, я бы сказал до первого несовпадения интересов. И хорошо что Кровохлебке попался хорь - он прямой как палка, без никаких, - а то с лиса сталось бы обжулить и смыться со всем мало-мальски ценным, а крыса или ласка просто обобрали бы ее холодный труп). Будем теперь следить за их ... отношениями.))  Жду продолжения, вдохновения и успехов на творческом пути.)) 

*** Лес вымер. Птицы попрятались в дупла, всё живое забилось глубоко в норы. Ни единого звука, кроме мерного, сухого хруста промёрзшей земли и мёртвой листвы под её лапами. Редкая хвоя осталась позади. Здесь лес ощетинился голыми, сухими пальцами дубов и кленов. Мир застыл, скованный предчувствием зимы. Милосердия от неё не ждали. Кровохлёбка шла споро, но по старой привычке осторожно. Она двигалась от ствола к стволу, вжимаясь в тени, даже когда прятаться было не от кого. Горностаи переодеваются к зиме, превращаясь в белое пламя. Однако шкурка Кровохлёбки запоздала на этот древний как время зов. Скудные осенние харчи из кислых ягод, горьких кореньев и редкой, тощей дичи не дали отрастить плотный подшёрсток. Она оставалась серой, клочковатой и пугающе худой. Холод покусывал её. Тянул тепло из костей, наплевав на тонкую шубку. За щекой она перекатывала трофейный засахаренный каштан. Драгоценное топливо для внутренней печки потеряло сладость, и она с мягким, довольным урчанием его разгрызла. Искра жизни для её остывающего тела. Ветер швырнул ей в морду горсть снежной крупы, жаля глаза. В ветвях завыло. Лес отозвался древесным стоном. За пазухой, в самом сердце её скудного тепла, испуганно задрожали живые комочки. Кровохлёбка ощутила этот дрожащий писк кожей. Он был тонкий, как ниточка, готовый оборваться в любую секунду. Тогда Кровохлёбка запела. Её голос, сипящий в диком холоде и прорывающийся сквозь долгое молчание, звучал глухо. Он был словно шелест сухих камышей или скрежет льда по камню. Это была тихая, ломаная песня. Она полнилась свирепой, животной любовью. — Спите, крохи в шерсти теплой... — выдохнула она, подстраивая ритм шагов под неровный мотив. — Не убойтесь... чащи мёртвой. Мамин нож... остёр и долог, Спрячет нас луны осколок... Она поправила лямку самодельной переноски на груди, прикрывая свёрток худой, дрожащей лапой. — Ни барсук, ни злая птица... Никогда не... покусится, — её голос сорвался на хриплый кашель. Она сплюнула на снег густую липкую слюну, и продолжила, наливаясь стальной горечью. — Снег застелет... белый луг, Мы идём с вами на юг... Мама здесь, не бойтесь стужи, Вьюга пусть... снаружи кружит. Греет вас огонь сердечный В этой ночи бесконечной. Вьюга ударила наотмашь, когда небо окончательно почернело. Ветер уже не выл. Он срывался на визг, закручивая снег в слепящие воронки. Лес превратился в ревущую преисподнюю белого холода. Усы покрылись инеем. Кровохлёбка брела, утопая в рыхлых заносах. Она свернулась вокруг свёртка на своей груди, превратившись в живой щит. Малыши молчали. Это пугало больше всего. Когда под корнями вывороченного дуба мелькнула узкая, чёрная щель, она немедля втиснулась в неё, привычно пропустив вперёд конец длинного лука. Только оказавшись внутри, она поняла. Нора занята. В темноте, пропитанной запахом прелой земли, густо разило мускусом, мокрой шерстью и старой сталью. Тяжёлый воздух надавил на неё, словно выталкивая из норы в завывающую пургу. Во мраке вспыхнули два тусклых, бледно-зеленых угля. Послышалось низкое, вибрирующее рычание. Тёмная маска. Гибкое мощное тело. Хорёк. Самец. Он заполнял собой это укрытие. Широкие плечи бугрились под грязной, задубевшей от пота и крови стёганкой. Это был воин. Его морда, исполосованная старыми шрамами, казалась высеченной из грубого песчаника. Она выглядывала из-под грязной войлочной шапочки. Ржавые кольца кольчуги и широкополый шлем были сброшены на холодную землю, чтобы не вытягивать из тела последнее тепло. В его правой лапе тускло поблёскивал тяжёлый, зазубренный тесак. Широкое лезвие замерло в нескольких дюймах от входа, готовое полоснуть чужака по горлу. Взгляд был голодным и смертельно уставшим. Кровохлёбка не отступила. Она не пойдёт на мороз. Она медленно стянула с плеча свою ношу и осторожно опустила свёрток в нишу между корнями. Прижалась к ней спиной. Свёрток едва слышно пискнул. Она поднесла лапу к поясу. Медленно. Сухая змеиная кожа впилась в пальцы. Зазубренное лезвие было ледяным даже сквозь эту намотку. В глазах Кровохлёбки не было ни страха, ни вызова. Только готовность убивать и умирать. Хорёк повёл рваным ухом. Его глаза скользнули по ножу, метнулись к слабо пискнувшему свёртку и поднялись к лицу горностаихи. Он медленно, демонстративно отвёл тесак в сторону и вогнал его в рыхлую землю у своего колена. Затем он коротко, почти незаметно мотнул подбородком вглубь норы. Кровохлёбка медленно потянула за собой свёрток. Она села на сухой краешек в двух шагах от выхода. Нож всё ещё холодил её костлявую лапу. Тишина разлилась замерзающей смолой. Ночное зрение Кровохлёбки выхватывало детали. Она смотрела на зазубрины на его тесаке, на его тяжело вздымающуюся грудь. Но ни в коем случае не в глаза. Самец шумно втянул ноздрями воздух, его верхняя губа чуть дрогнула, обнажая желтоватый клык. Осматривал её. Словно взвешивал что-то. Хорёк зашевелился. Его мозолистая ладонь скользнула к поясу, к трофейной сумке, расшитой нежными зелёными нитками. Пятен крови не было. Наверное, остались лишь на земле с бывшим хозяином. Или хозяйкой. Он достал оттуда жёсткий, сморщенный пучок сушёного корня и пододвинул его по земле к Кровохлёбке. Горностаиха посмотрела на сухие стебли, затем на хорька. Ухмыльнулась уголком рта. Злая шутка судьбы — получить в дар саму себя. Кровохлёбка. Горькое лекарство для остановки крови. Не убирая ножа, она достала из мешочка один каштан. Положила на землю рядом с корнем. Самец посмотрел на лакомство, затем дважды коротко постучал когтем по почве. Мало. Кровохлёбка помедлила, чувствуя, как внутри ворочается жадная тревога, но затем достала ещё два. Сделка. Она свободной лапой сгребла корень. Убрала его в сумку. По пути лапа задержалась у свёртка. Кровохлёбка поднесла грубые пальцы к маленьким носикам. Живы. Спят. Хорёк не стал глотать каштаны сразу. Он взял один — крошечный на фоне его массивной лапы — и отправил в пасть. Кровохлёбка видела, как медленно начинают двигаться его челюсти. Складки у его глаз разгладились, вечная судорога покинула тяжёлый подбородок. Он зажмурился, катая сладость по языку, и из его мощной груди вырвалось низкое, вибрирующее урчание. То был не то рык, не то стон. Он замер, словно оглушённый. Давно, верно, не прикасался к такой сладости. Он раскрыл глаза. Хорёк молча развернулся к лазу и начал подгребать к нему комья земли и переплетённые корни. Он оказался к Кровохлёбке боком. Бедро защищала лишь грубая мешковина штанов. Либо он её презирал. Что же ты, мол, мне сделаешь? Либо... Горностаиха секунду смотрела на эту уязвимую плоть под мешковиной. Затем она медленно опустила ладонь с заточкой. Она встала рядом с самцом, плечом к плечу. Лишь свист сквозняка и скрежет когтей по промёрзшему грунту нарушал тишину. Кровохлёбка затыкала щели сухой листвой и крошевом жёсткого снега. Хорёк ворочал тяжёлые, неподатливые пласты земли. В тесном пространстве быстро стало душно, запахло мокрой шерстью и острым, кислым потом. Но главное, что холод постепенно уступал слабому, но теплу. И все же мороз хотел взять своё. После согревающей работы, замершая горностаиха начала мелко дрожать. Самец тоже прятал грязные лапы в рукава своей стёганки. Он придвинулся первым. Осторожно прижался широкой спиной к её лопаткам. Она ответила, откинувшись назад. Чужое, густое тепло медленно потекло сквозь её тело, отогревая кости. Вместе с приливом тёплой крови по лапам загуляли покалывающие иголочки. Дети за пазухой завозились, прижались ко вновь потеплевшему животу, тычась в него мордочками. Его сиплое дыхание замедлилось и вскоре сменилось тихим храпом. Кровохлёбка покосилась назад. Хорёк положил тяжёлую голову на лапы, привалившись к ней всем весом. Он спал, сжимая свой тесак. Шли часы. За заваленным лазом была лишь гудящая вьюгой тьма. Веки жгло, словно в них насыпали толчёного камня. Мутное ночное зрение выхватывало пляшущие тени на земляных сводах. Каждый миг был борьбой с вязким, липким забытьём, которое тянуло её вниз, в чёрную пасть сна. Тяжёлый толчок в плечо заставил её вздрогнуть. Хорёк зашевелился, разворачиваясь. Самец поудобнее перехватил тесак. Кровохлёбка привычно вцепилась в нож. Однако он не смотрел на неё. Его взгляд, хмурый и сосредоточенный, прикипел к заваленному лазу. Хорёк замер, выставив вперёд мощное плечо, словно живая баррикада. Хриплый выдох со свистом вырвался из её груди. Хорёк был неподвижен. Пальцы медленно, неохотно разжались с рукояти заточки. Смертная усталость наконец взяла своё. Горностаиха обмякла, привалившись к тёплой спине под стёганкой хорька, и спрятала нос в шерсти спящих детей. Кровохлёбка провалилась в тяжёлый, душный сон. *** Кровохлёбка проснулась от тычка под рёбра. Её кисть уж было метнулась к ножу, но хорёк лишь потянулся. Сухими ветками хрустнули его суставы. Он оторвал свою спину от её, и холод лизнул её худую шкурку под старым плащом. Утро обрушилось на лес глухой, вымороженной тишиной. Ветер сдох. В норе остался лишь тусклый синеватый полумрак. Кровохлёбка запахнула края стёганного свёртка у груди. Внутри слабо копошились два крошечных комка. Слепые. Сквозь редкий, белесый щенячий пух просвечивала синюшная кожа. Мать плотнее прижала ладонь к свёртку, стараясь поймать неровное, едва заметное дыхание. Самец ударил кулаком в заваленный лаз. Пробка из снега и земли с уханьем вывалилась наружу, и в нору ворвался режущий глаза белый свет. Хорёк замер в проёме. Снаружи, куда хватало глаз, лежала скованная настом пустошь под голыми деревьями. Его голос был глухим, шершавым, низким. — Кремень. Горностаиха нащупала жёсткие узлы на лямках переноски. Затянула их. — Кровохлёбка. Хорёк обернулся. Резкий утренний свет высветил шевелящийся пух в складках её лохмотьев. Взгляд Кремня, уставший и пустой, на секунду задержался на свёртке. — Сезонов им сколько? Кровохлёбка накрыла детей узкой ладонью, пряча от света. — Меньше половины. Кремень лишь скрипнул зубами. Поднял с земли тяжёлый тесак. Лязгнула пряжка — на широкий пояс легла трофейная сумка. Кольчугу и шлем закрепил на тесёмках. — Нам не по пути, — произнёс он и шагнул к выходу. Кровохлёбка не двинулась с места, все так же сидя у лаза. Она бросила быстрый взгляд на бездонную снежную целину снаружи, а затем на свои костлявые, дрожащие лапы. — Четыре уха и глаза лучше, чем два, Кремень, — её голос прозвучал скрипуче. Без вызова или просьбы. — Будешь бить тропу, забьёшься, запыхаешься. Услышишь ли угрозу? Учуешь ли? Хорь нахмурился, скривив губы. Кровохлёбка не дала ему сказать. Лишь ткнула тонким пальцем в его стёганку, прямо туда, где билось его сердце. — А ночью? Мороз тебя убаюкает. Не проснёшься. Я буду бить тебя под ребра, чтобы ты очнулся. Со мной ты дотянешь до утра. Кремень мазнул глазами по её впалым щекам и встретился с горностаихой взглядом. Она не отвела жёлтых глаз. Лишь тронула тёмный ясень лука за плечом. — И я не трачу стрелы впустую. Кремень опустил взгляд на матовую, полированную лапой рукоять. Затем глянул на колчан из коры с единственной стрелой. — Одна стрела, — голос Кремня заскрипел, как промёрзшая ветка. Он кивнул на синий стёганый свёрток с детьми. — Для них бережёшь? Отмучиться? Проверка на гниль. Кровохлёбка спокойно посмотрела ему в глаза. — Для этого есть нож. А она — для первого, кто встанет на пути. Хорёк смерил её тяжёлым взглядом. В уголках его шрамированных губ дёрнулось подобие одобрения. Он отвернулся к выходу. — Посмотрим. Он шагнул в пустошь. Наст под ним хрустнул, и сугроб вмиг сожрал его лапы по самое колено. Хорёк остановился, повернув исполосованную морду вполоборота. — Юг? — Юг, — эхом отозвалась Кровохлёбка. Кремень навалился массой на сугроб, проламывая ногами глубокую борозду в девственном снегу. Горностаиха вышла из норы. Она аккуратно ставила свои лапы ровно в продавленные следы хорька, прячась за его широкой спиной. Два тёмных пятна начали пробивать себе путь сквозь белую смерть.

В том-то и дело, что Рэдволл - это серьезное зверо-фэнтези, которое только маскируется под детскую книжку.)) 

Спасибо за перевод, но я бы сказал, что довольно двусмысленная песенка для детской книги

Не, ну че, и десять лет не прошло! Почтим книгу года, что ли. Перевод песни "Горные зайцы", которую на пиру пела Валери Валериана. Песня почему-то в перевод "Азбуки" не вошла.   "Ах, матушка-мама, скорее приди И палку покрепче с собой прихвати! Там горные зайцы, пара крепких ребят Джигу пляшут, чудят и творят, что хотят! Они в старых лохмотьях, с кучей ржавых наград, Один яблоко к носу приклеил и рад. У другого ракушки висят на спине Там горные зайцы, ох, боязно мне!" "Ах доченька-дочка, послушай скорей, Я еще не видала таких дикарей, В дом беги и зажмурь-ка покрепче глаза. А я уж найду, что нахалам сказать!" Заяц в длинном камзоле тотчас к ней подкатил, Он пиликал на скрипке и в гонг молотил. Бедной матушке в ухо он гаркнул, смеясь, "Лапы в риле с тобой разомнем мы сейчас!" "Ах матушка-мама, можно ль глазки открыть?" "Открывай и беги к нам троим во всю прыть!" Повернувшись едва, услыхала тотчас: "Тут красавчик без пары остался как раз!" "Так что лапами ритм отбивай от души, Мой ведет меня в рил, а ты джигу пляши. В танце прочь все заботы твои уплывут Лишь только горные зайцы тебя позовут!"      

Меланхолический Кот медленно вошёл в зал, стуча костылями по древним каменным плитам. К гипсовой штуковине на лапе он уже успел попривыкнуть, а вот необходимость постоянно на что-то опираться при ходьбе удручала. Приметив свободное место, Кот осторожно уселся и прислонил костыли к подлокотнику. Таскать самому себе кружки и тарелки в нынешнем положении было, увы, невозможно. К счастью, богатство это находилось от Кота на расстоянии протянутой лапы. Старательно избегая опираться на пострадавшую ко

- С днём рождения, аббатство Рэдволл! – Командор вошёл в зал, радостно оглядывая столы с угощениями и праздничное убранство, которое подготовили рэдволльцы. Душа его радовалась и парила, уже столько лет любимому Рэдволлу!

В большой зал вошёл волк в накинутом на плечи плаще из струистого синего бархата. Задумчиво глядя по сторонам, он искал знакомые мордочки. Рэдволл праздновал сегодня день Основания. Аббатство, ставшее волку домом долгих четырнадцать лет назад, было полно воспоминаний.  -С Днём Рождения, любимый Рэдволл! Пусть твои стены стоят вечно! Волк отсалютовал красным сводам кубком душистого вина, привезенного с далёкой Сампетры. -С праздником, друзья!  Волк прикрыл глаза, сосредоточился, и тут же откуда-т

Роксана благодарно кивает и, чокаясь цветочным чаем не без капельки рома с хорчихой, Покрысом и Гонфом, пьет за наступившую и грядущую весну

Покрыс уверенно изображает танец, на всякий случай продолжая иронически поглядывать на всех остальных. - Мы всегда рады новым мордам в команде, килем по хребтине! - дипломатически кивает.