Форум

Автор сделал то, что не смог сделать Джейкс: вселил в меня искреннее отвращение к хищникам и пожелание победы мирным. Потому что такое общество, с такими порядками, оно... не должно существовать, это ужасно. Уж лучше тупые пиры Рэдволла, чем это... Джейкс пытался сделать своих антагонистов отвратительными, но останавливался на какой-то грани. Даже такие вещи, как сбрасывание Габулом мышей в море и скармливание зверей скорпиону, её не переходят. Для меня, во всяком случае. Может быть, потому, что то насилие какое-то нарочитое, театральное, а тут оно не просто поза, оно вплетено в ткань жизни. То, что делает Сварт, для орды - норма. Ну, такие вот мысли по поводу.

Глава 3. Чёрный пересмешник Воздух пустоши дрожал от зноя, сухой и едкий. Словно в противовес вождю, вышагивавшему в авангарде колонны, Темнуха выбрала себе место в самом хвосте, став замыкающим этой растянувшейся орды. Даже пара её рабов затерялась где-то в скрипящем телегами обозе. Впрочем, она знала, что страх заставит их сберечь поклажу лучше любой плети. Прямо перед лисицей, глотая пыль из-под колёс, брели те, кого марш ломал первыми: истощённые самки и молодняк. Темнуха шагала неспешно, опираясь на тонкий посох, не обращая внимания на их хрипы, стенания и всхлипы, сухие от жажды. Редкие надсмотрщики, одуревшие от бесконечного зноя, тащились по бокам колонны; после долгих дней изнурительного марша они берегли собственные силы, глухо ругаясь сквозь зубы, и почти не били отстающих, ленясь даже поднять тяжёлую плеть. Одна из тощих фигурок впереди споткнулась о камень и рухнула в серую пыль. Шедший рядом подросток-хорек бросился к ней. — Вставай! Сестрёнка! Вставай же, дура, ну! — сипло выкрикнул он, срываясь на отчаянный, болезненный хрип. Он исступлённо тянул девчонку за плечи, пытаясь поставить на лапы, но та лишь безвольно скользила по сухой земле. Пустошь выпила её до конца. Внезапный холодок пополз по хребту хорька, перекрывая даже удушающий зной. Шаги. Мягкие, неумолимые шаги за спиной. Хорёк затравленно обернулся. Его пальцы, вцепившиеся в плечи сестры, разжались. Прямо на него надвигалась высокая чёрная фигура, словно сотканная из самого мрака на фоне безоблачного неба и залитой солнцем степи. В глазах подростка плеснулся первобытный ужас: приближающаяся лисица казалась воплощением неизбежной смерти, пришедшей собрать свою жатву. Тень Темнухи накрыла их обоих. Она остановилась. Лиса чуть склонила голову набок и прищурилась, молча наблюдая за ним сверху вниз. Хорёк попятился на четвереньках. Из его горла вырвался тихий, прерывистый скулёж. Бросив тело сестры в дорожную пыль, он вскочил и метнулся вперёд, растворяясь в сером мареве, лишь бы не остаться за спиной замыкающей ведьмы. Темнуха остановилась над мёртвой хорьчихой. Плавно, с почти ритуальной грацией, она опустилась на одно колено. Со стороны могло показаться, что ведьма творит заклинание над павшей. Тайный обряд последнего пути. На деле же длинные, испещрённые белой вязью пальцы лисицы быстро и деловито обшарили лохмотья детёныша. Подушечки пальцев и цепкие когти искали ломкий сухарь, фляжку с каплей грязной воды на дне, мелкую пуговицу или медную монету. Обломок кости, кусок проволоки, хоть что-то... Пусто. Ничего, кроме выцвевшей красной ленточки в длинной шерсти на головке. Лёгкое разочарование тронуло её тонкие черты, но ленточку лисица сорвала. Темнуха зачерпнула горсть горячей пыли и небрежно бросила на маленькое тело — единственная дань, которую могла предложить эта земля. Но не успела она выпрямиться, как над головой раздался резкий свист рассекаемого воздуха. Темнуха давно заметила трупных птиц, днями напролёт круживших над их костлявой колонной. Они терпеливо ждали, когда пустошь соберёт свою жатву. Однако один из стервятников оказался слишком жадным. Ослеплённый видом свежего тела маленькой хорьчихи, он, дав широкий круг над обозом, спикировал слишком низко. Сухой щелчок пращи обозника, ещё один, отчаянные попытки оголодавшего зверья. Шальной камень настиг обнаглевшую птицу. Крупный грач беспорядочно закувыркался в воздухе и с глухим стуком рухнул в пыль. Комок чёрных перьев покатился по земле в вихре сухой пыли, ярдах в сорока впереди — там, где уже тащились звери покрепче. Жёсткие, озлобленные бойцы, чьи желудки сводило от бескормицы не меньше, чем у самок и рабов, но сил оставалось куда больше. Они рванули к добыче. Десятки грязных ножей со свистом покинули ножны. Крысы, хорьки и горностаи, давя друг друга, с хриплым рычанием бросились на птицу. Грач, волоча перебитое крыло, оказался поразительно живучим. Он вырвался из-под первых загребущих лап, споткнувшись, отскочил от блеснувшего клинка и, дико вращая блестящими глазами, рванул в тыл обречённого марша, к зверям послабже. Навстречу Темнухе. Он бежал, спотыкаясь, уворачиваясь от пинков и брошенных камней, распихивая голосящих самок, и при этом — орал. То не были ожидаемые боевые проклятия или дикий птичий клёкот. Над степью сквозь гомон охочей до мяса толпы разносился оглушительный, пронзительный, чистый, басовитый — и оттого абсолютно чужой из клюва дикой птицы — вопль: — Эй-эй-эй! Брысь! Фу! Нельзя! Табу! Темнуха прищурилась. Мчащаяся к ней птица была ей по пояс. Тяжёлый острый клюв зашедшейся в панике твари тараном летел прямо на неё. Её лапа метнулась под тёмный плащ, к налучью с верным оружием. — Какие ножи у вас, наземники! Надеюсь, не тупые! — вопил он на бегу, петляя между камнями. — Ведь тогда вам придётся не резать меня, но рвать! Авангард преследователей настиг птицу в нескольких шагах от лисицы. Здоровенный горностай с разбегу наступил споткнувшемуся грачу на здоровое крыло, вминая его в пыль. Птица вжалась в землю, судорожно выкрикивая прямо из-под занесённого ржавого тесака: — И пасти у вас немытые! Как мерзко мне там будет оказаться, а?! Подумайте! Я... Кх-ха-рр!.. Толпа позади радостно взвыла, предвкушая делёж. Коротко пропела тетива. Горностай не успел опустить тесак. Оперённая стрела с глухим ударом вонзилась в пыль прямо между его раздвинутыми пальцами лап, пригвоздив край его грязной обмотки к земле. Здоровяк отшатнулся, роняя оружие, и толпа преследователей, накатившаяся было вперёд, затормозила, суча лапами по пыли. Десятка два ощетинившихся клинками фигур застыли, сбившись в кучу перед одинокой ведьмой. Лисица плавно шагнула вперёд, заслоняя собой бьющегося в пыли грача, по-прежнему держа короткий изгибистый лук наготове. — Это наше мясо, ведьма! — рявкнул кто-то из задних рядов, прячась за спинами товарищей. — Ага! Мы с тобой жратву не делим, — поддакнул кто-то другой, сжавшись позади. Темнуха и ухом не повела. Держа одну лапу на луке со стрелой, она медленно, так, чтобы все видели каждое её движение, достала небольшой рыжий мешочек. Широким медленным жестом она рассыпала красную пыль на серость степи вокруг грача и себя самой, замыкая ровный круг. — Что это ты удумала?! — бросил горностай, уже выдрав стрелу из обмотки и переломив её как сухую ветку. В его воспалённых от пыли и запавших от голода глазах появилась какая-то тёмная, звенящая готовность. Он не смотрел ни на лук лисы, ни на её холодный янтарный взгляд из-под капюшона. Он шагнул навстречу ведьме, отталкивая схватившую за рубаху лапу. Его лапища поудобнее перехватила тесак. — Обряд, — бросила ему Темнуха, доставая из поясной сумки крошечный костяной флакон. Тихо бросила, но уши всех зверей дёрнулись в один миг. — Это не птица. Это демон-пересмешник. Лисица слегка улыбнулась, как только голос из-за её плаща отозвался на её слова: — Верно-верно, земной червь, — издала чёрная птица хриплый окрик. Голос был точь в точь как у замершего в ужасе рубаки. — Я украл твой голос. Краду твою волю. И душу украду! — Вулпазова тварь! Да как же это... — запричитала было мощная крыса, отступив на добрый шаг. — Поминай владыку моего, — откликнулся грач её голосом. Голос самки получился у него гортанной, гротескной пародией, но это лишь вызвало в зверях новый вздох ужаса. — Кричи! Дай мне сил выклевать твой взор и разум твой... — Молчать, проклятая тварь! Лисица взвилась во весь рост над покорно замершей птицей. Её чёрные пальцы, испещрённые татуировками, щедрой щепотью рассыпали над раненым крылом серовато-зеленый порошок. В воздухе мгновенно повис резкий, тошнотворно-сладкий запах мертвечины. Порошок, соприкоснувшись со свежей кровью на перьях грача, тихо зашипел, выпуская едкий сизый дымок. — Кровь к крови, кость к кости... Именем мрака извечного, привязываю твою тень к своей! — белые татуировки на морде блеснули в свете солнца, когда её хищный оскал показался из-под капюшона. — Отныне твоя воля — пепел, а твой крик — голос мой... Cлова лисицы падали тяжело, как камни в пустой колодец, сплетаясь с едким шипением порошка. Её пальцы сжали красную ленточку — ту самую, снятую с мёртвой малышки-хорьчихи, — и быстрым, властным движением затянули её на чёрной шее грача. Грач мгновенно замолк. Его блестящие бусины глаз остекленели, а чёрное тело начало мерно, словно в глубоком трансе, раскачиваться из стороны в сторону. Темнуха медленно подняла взгляд из-под капюшона. Она не стала грозить луком или кричать. Лишь плавно вытянула лапу и указала пальцем с длинным, загнутым когтем прямо на здоровенного горностая. Птица, повинуясь невидимому поводку, резко повернула клюв. Немигающий, мёртвый птичий взгляд впился прямо в глаза заводилы. Горностай судорожно сглотнул. Пальцы, сжимавшие рукоять тесака, разжались, и лезвие с глухим стуком упало в пыль. Он попятился, едва переставляя непослушные лапы, не смея разорвать зрительный контакт с демоном. Остальные последовали его примеру. Никто не хотел поворачиваться спиной к проклятию. Они пятились боком, хрипло дыша и спотыкаясь друг друга, пока, наконец, не развернулись и не припустили вслед за скрипящим обозом, поднимая облака удушливой серой пыли. Они остались одни в пустой степи. Темнуха опустила лук, сбросив напряжение с плеч. Теперь она могла как следует рассмотреть свой трофей. Птица была крупной, матёрой. На белесом основании мощного клюва ритмично темнели пятна — въевшийся сок какой-то дикой ягоды. Мощные когтистые лапы плотно стягивали грубые холщовые обмотки, а на левой болталась грязная светлая ленточка. Но больше всего внимания привлекала шея. Поверх жёстких перьев и новообретённой красной ленты висела целая гирлянда грубых амулетов: мелкие птичьи косточки, выдолбленные из мела фигурки, деревянные тотемы. Грач мотнул головой, стряхивая морок, и глухо каркнул. Остекленевший взгляд исчез, сменившись острым, цепким прищуром. — Ловко сработано, ведьма, — скрипучим, но на удивление твёрдым басом выдал грач. Своим подлинным голосом. — Какое представление! Спектакль для идиотов. Не подыграй я твоей задумке вовремя, распороли бы нам обоим брюхо, а? Паршиво бы вышло. Лисица даже не посмотрела на него. Она молча наклонилась, подбирая из пыли свой тонкий посох. Выпрямившись, Темнуха подошла вплотную к птице. Острым концом посоха она брезгливо подцепила связку амулетов на шее грача. Звякнули кости. Резкий, короткий рывок когтистой лапы — и холщовый шнурок лопнул. Тотемы с сухим стуком осыпались в пыль. — Эй! Какого ястреба?! — грач возмущённо захлопал здоровым крылом, подаваясь вперёд. — Это перья предков! Знаки моего гнезда! Память о... Тяжёлый подкованный сапог Темнухи опустился прямо на меловую фигурку, с хрустом растирая её в белую крошку. Лисица перевела холодный, немигающий взгляд янтарных глаз на птицу. — Это — мусор, — процедила она ровным, безжизненным тоном. Другая нога с хрустом опустилась на деревянного птенца, заставив грача вжать голову. — Нет здесь твоего гнезда. И идолов тоже нет. Темнуха широким жестом обвела выжженную солнцем степь. Ветер взметнул пыль следом, грязным вихрем заставив проследить взглядом за безбрежной сухой смертью. Затем острие её посоха безжалостно ткнуло в сторону окровавленного, перебитого крыла грача, висевшего вдоль бока. — Спасут тебя здесь твои предки? — её голос был тихим, но резал острее бритвы. — С этим крылом пустошь сожрёт тебя до заката. Или со мной, или к смерти. Выбирай. Грач перестал дёргаться. Он посмотрел на растёртые в щепу и пыль тотемы, затем на висящее плетью крыло, и, наконец, поднял взгляд на высокую чёрную фигуру ведьмы. Птичий клюв чуть приоткрылся. — Ясно, — хрипло отозвался он. — И милости от тебя, стало быть, не ждать. Что же, надеюсь плата будет мне по плечу. Темнуха едва заметно улыбнулась уголками губ. Она шагнула ближе, поправив красную ленточку на чёрной шее так, чтобы та легла ровно. — Идём, — бросила она, отворачиваясь. Лисица мерным, неспешным шагом двинулась вперёд, нагоняя медленно исчезающий в мареве обоз. Спустя мгновение позади раздался сухой шорох когтей по камням. Чёрный пересмешник зашагал ей след во след. *** Орда встала на привал, когда раскалённое белое солнце вскарабкалось в самый зенит, превратив пустошь в жаровню. Тяжёлый, удушливый зной выжигал из лёгких последние остатки влаги, заставляя измождённых зверей валиться в раскалённую пыль там, где они стояли. Растрескавшиеся губы жадно хватали сухой воздух, а покрытые язвами лапы бессильно скребли каменистую землю, на которой не было ни единого клочка тени. Темнуха опустилась на плоский голый валун. В одной лапе она держала флягу, в другой — жёсткий ломоть вяленого мяса, заблаговременно вынутый из её личной обозной поклажи. Чёрный пересмешник, волоча перебитое крыло, покорно остановился рядом. Короткий щелчок пальцев, один властный прищуренный взгляд янтарных глаз — и грач послушно раскрыл уцелевшее крыло, накрывая лисицу густой спасительной тенью. Чуткие уши Темнухи уловили, как испуганный шёпот о проклятом демоне в толпе сменяется глухим, жадным ропотом зависти. Теперь, когда не нужно было сбивать дыхание на марше, грача прорвало. За мощным клювом скрывалась настоящая лужёная глотка, и даже сухой степной воздух не мог приглушить этот зычный, раскатистый бас. — И как вы, наземники, вообще это терпите?! — возмущённо завёл он, переминаясь с лапы на лапу. — Мы с братьями пера всегда диву давались: топают и топают, пыль глотают! А лап-то две щтуки, стираются! Ладно, четыре, когда прижмёт, но где больше взять? Да... Кто падает — того степь берет, а мы уж после подбираем... Эх, а ведь я не всегда трупоедом был, не подумайте! В молодости я... — Ты — кусок мяса, чудом не попавший в котёл, — грубо оборвала его Темнуха. Она закинула ногу на ногу, и на железных гвоздях её сапог отчётливо блеснула въевшаяся белая крошка растоптанных идолов. — Твоё прошлое мертво. Твоё имя — пыль. Значение имеет лишь то, кем ты станешь для меня сегодня. Грач поперхнулся словами. Он неловко переступил, стараясь выровнять крыло так, чтобы солнце не слепило госпожу. — А на что я теперь гожусь? — голос птицы дрогнул, сменившись тоскливым карканьем. — С одним крылом, без стаи... Что с меня взять-то, госпожа? Темнуха прищурилась, оценивающе скользя взглядом по его черным перьям. Она вопрошающе повела бровями. — Что у меня есть? Ничего нет! — продолжал причитать грач, дико вращая глазами. — Ястребы меня засмеют, вороны заклюют! Что же вы от меня хотите?! — Твой голос, — ровно произнесла лисица. Грач осёкся на полуслове, захлопнув клюв с сухим щелчком. — Развлекай меня, — приказала Темнуха, откусывая жёсткое мясо. — Громко. Птица неуверенно переступила с ноги на ногу. — Э-э... ну... Летела как-то сова, видит — заяц в нору лезет. Она ему: «Куда прёшь?», а он... Темнуха даже не дослушала. Шутка вышла натужной, плоской, чисто птичьей, совершенно непонятной наземным тварям. Однако лиса лишь удовлетворённо кивнула, оставаясь в тени. Её взгляд был прикован к измождённой толпе, где десятки голов уже повернулись в сторону громогласного "демона". Грач, почуяв внимание, приободрился. — А вот ещё! — гаркнул он, и теперь его голос зазвучал увереннее, виртуозно меняя тембры. — Встречаются как-то старая барсучиха и самец-землеройка! Она ему басом: «Муженёк, ты где пропадал?!», а он ей пищит: «Ой-ей, не гневайся, в траве заблудился!» Темнуха хищно улыбнулась. Не тупой шутке, а тому, как отреагировала орда. Здесь, в безжалостном сером пекле, даже этот дурацкий спектакль заставил поникшие уши дёрнуться. Кто-то из молодняка, едва дышащий от жажды, слабо хихикнул в пыли. Грач сыпал новыми небылицами, его голос сушило степным ветром, но он орал на всю стоянку. Лисица методично жевала мясо, запивая тепловатой водой. Птица, войдя в раж, завела разухабистую кабацкую песню, и вскоре задние ряды солдат начали неловко покачивать головами и отстукивать ритм стёртыми в кровь лапами. Наконец, песня оборвалась. Грач тяжело, со свистом втянул воздух, открыв клюв, и попытался начать новый куплет: — А пото-ом... Кх-ха... — Хватит, — отрезала Темнуха. — Побереги глотку. Она откупорила флягу и плеснула немного воды прямо в подставленный клюв. Пока он жадно сглатывал драгоценную влагу, лисица наклонилась к нему. — Вот твоя новая судьба, — произнесла она негромко, но так, чтобы слова впечатались ему в разум. — Глашатай. Так ты зовёшься впредь. Грач... нет, Глашатай понимающе кивнул. Уголки его клюва изогнулись в чём-то отдалённо похожим на благодарную улыбку, насколько эта эмоция вообще была доступна дикой птице. Темнуха одобрительно погладила его по жёстким перьям, но внезапно её пальцы стальной хваткой сжались на его загривке, притягивая к себе. — Но запомни, Глашатай, — прошептала она, и в её голосе зазвенел лёд пустоши. — Если ты каркнешь то, чего я не велела... отправишься в мой котёл. Начиная с твоего серебряного языка. Глашатай судорожно сглотнул и покорно, часто закивал. Лисица разжала пальцы, бросила ему остаток вяленого мяса и небрежно откинулась на тёплый камень, скрываясь в глубокой тени его расправленного крыла. Когда солнце начало клониться к западу и над стоянкой голосами десятников прокатился хриплый приказ марша, возвещающий конец привала, Темнуха поднялась. Орда с тяжёлым стоном заворочалась, неохотно стряхивая с себя пыльное оцепенение. Лисица подошла к Глашатаю, торопливо доклёвывающему последние волокна мяса. Без предупреждения её тонкие, сильные пальцы перехватили его висящее крыло. Грач дёрнулся было от боли, но Темнуха уже нащупала сломанную кость. Резкий, безжалостно точный рывок — и в сухом воздухе отчётливо хрустнуло. Птица издала задушенный сип, отшатнувшись, но вырваться не посмела. Ловко, не тратя лишних движений, ведьма стянула с его же лапы часть холщовой обмотки. Выудив из пыли обломок чьего-то брошенного копья, она туго закрепила перебитое крыло грубой шиной, плотно прижав его к чёрному боку. Закончив, Темнуха выпрямилась. Впереди орда уже медленно вытягивалась в изломанную, шатающуюся колонну. Лисица не спешила уходить. Она стояла неподвижно, опершись лапами на посох, и сверху вниз смотрела на птицу. Её взгляд был тяжёлым, ожидающим, не терпящим возражений. Глашатай, тяжело дыша и подрагивая от пережитой боли, посмотрел в эти немигающие янтарные глаза. Он всё понял. Чёрная птица низко, почти до самой земли, неуклюже склонилась перед лисицей. Его мощный клюв почтительно и мягко коснулся пыльного носка её сапога. *** Прошло три дня. Три долгих, страшных дня. На закатном привале, когда солнце окрасило горизонт цветом запёкшейся крови, Сварт согнал орду в плотное кольцо. Показательная казнь. В центре стояли двое — самец-горностай и его тощая, сбившаяся в комок самка. Муж и жена. Дезертиры. Почти удалось. Набрали снеди и попытались вскрыть обозный бочонок с водой прошлой ночью. Взяли их уже готовыми к побегу, с тюками украденных у орды вещей. Сварт не произнёс ни слова. Вождь не стал марать клинок. Он коротко кивнул двум крепким десятникам. Те швырнули беглецов на расчищенную от камней землю и грубо, внатяг привязали их конечности к вбитым обозным кольям. Горностай пытался вырываться, мыча сквозь выбитые зубы, его самка лишь мелко, жалко дрожала, распластавшись в пыли. Вождь шагнул к ним, сжимая в лапе тяжёлую деревянную кувалду, которой обычно забивали колья для больших шатров. Первый удар с глухим стуком обрушился на голень самца. Сухой, отчётливый хруст кости потонул в пронзительном, булькающем вопле. Сварт поднял кувалду вновь. Сухой, хрусткий удар, один за другим. Когда горностай сорвал голос и обмяк, лишь судорожно подёргиваясь, вождь перешёл к самке. Хрупкое, дрожащее существо не получило от вожака большей милости. Наконец, отбросив окровавленную кувалду, Сварт вырвал у стоящего рядом обозника мешок с крупной каменной солью. Щедрые горсти легли в открытые раны. Казалось, их пересохшие, сорванные от криков глотки не могли кричать ещё громче. Могли. Орда ничуть не дрогнула. Не было ни испуганного шёпота, ни опасливых шагов назад. Сотни зверей смотрели на это со спокойствием застывшего горячего воздуха. Тощий, покрытый лишаем крыс в первом ряду жадно облизал потрескавшиеся губы, глядя на блестящие в пыли лужицы крови. Стоящая рядом с ним хорьчиха равнодушно ковыряла струп на шее, задумчиво косясь на брошенные неподалёку тюки с припасами. Молодой самец-ласка вертел нож в лапах, поглядывая на окровавленную кувалду. Опасно вертел, рядом со своими тощими запястьями. А ещё хищники напряжённо вглядывались в ошибки этих несчастных. Под грязными шапками и холщовыми капюшонами ворочались тяжёлые мысли: эти двое были дураками. Громко возились у бочонка. Взяли слишком тяжёлые тюки. В следующий раз, в другую ночную стражу, кто-то другой сделает все тише и умнее. Сварт стоял над изувеченными телами. Брови кустились над его впивающимся в каждую равнодушную морду взглядом. Когти с такой силой впились в крестовину меча, что под шерстью забилась жилка. Он резко вскинул голову, выискивая глазами Темнуху, стоявшую у края толпы в отчуждённом круге. В его глазах полыхал яростный, требующий ответов огонь. Лисица ответила ему холодным, немигающим взглядом. Уголок её губ едва заметно дрогнул. Короткий, успокаивающий наклон головы. Её длинные пальцы, скрытые складками плаща, сделали короткий, повелительный жест. Чёрный грач, сидевший на камне чуть поодаль, встрепенулся. Он хлопнул здоровым крылом, поднимая облачко пыли, и прочистил горло звуком, похожим на скрежет ржавой пилы. — Э-хе-хе... — раскатисто каркнул Глашатай, привлекая к себе внимание. — Жалкое зрелище, клянусь маховыми! Но все одно — лучше так откинуться, чем как те бедолаги из Талого Брода. Уж поверьте старой птице! Над плотным кольцом зверей пронёсся лёгкий шелест. Талый Брод. Деревня жирных полёвок, исправно плативших дань прежнему вождю. Слово из прошлого, когда ещё была вода и еда. Уши в задних рядах неуверенно дёрнулись. За три долгих дня марша этот зычный, чужеродный бас перестал вызывать у них священный трепет. Если в первый вечер при звуке его голоса многие хватались за ножи или судорожно чертили в воздухе обережные знаки, то теперь в нём находили странную, болезненную отдушину. Глотки пересохли, сил на страх не осталось, а монотонная, порой издевательская болтовня пернатого демона стала одним из немногих развлечений, отвлекающим измождённых зверей от хруста песка на зубах и ломоты в стёртых лапах. — Да что ты несёшь, ведьмин шут? — презрительно огрызнулся высокий, покрытый шрамами горностай. — Какой ещё Брод? Жрал бы свою падаль и молчал, пока камнем не пришибли. — И то верно, сказки для сосунков, — буркнул коренастый крыс, сплёвывая густую слюну в пыль. — В Талом Броде амбары от зерна ломились, я сам ту дань грузил луну назад. — Точно-точно, болтает лишь бы пайку отрабатывать, — поддакнула облезлая ласка, отворачиваясь. Толпа, более не скованная зрелищем казни, пришла в шатающееся, неровное движение. Звери махали лапами на Глашатая, отворачивались от растерзанных тел дезертиров, лишь бы вернуться к своим костеркам и скудным пожиткам. Устало шаркали ногами и сдавленно ругались, впрочем, не все. Темнуха с высоты своего лисьего роста видела и тех, кто остался у трупной птицы. Привыкшие слышать шутки и песни, теперь они заглядывали в чёрный клюв в надежде услышать слова о брошенных краях, пусть и слова тревожные. Тонкие губы лисицы дрогнули. Слушателей был не десяток, и даже не три. Грач щёлкнул клювом, переступив с лапы на лапу. — Да, что они понимают, друзья? Скажите на милость, с чего бы моей стае срываться с насиженных мест? А?! Амбары, говорите, ломятся? Да там даже воду пить нельзя. — Чего несешь-то? — просипела чья-то иссохшая глотка. — Как это — нельзя? — Да, объясняй, мочалка колдовская! Один, другой хищник все медленнее шаркали по земле лапами, поворачивая головы к смольному говоруну. Звери неуверенно, бочком приближались к первым слушателям. Вот уже парочке пришлось пихаться локтями за кусочек места, лишь бы увидеть Глашатая. — Гниль! — рявкнул Глашатай, понизив тон до зловещего, утробного клёкота. — Мы тогда только-только над лесом поднялись, думали поживиться. Вышки эти, с лукарями, пустые, амбары не заперты — заходи, бери что хошь! А там... На площадях да в домах — все эти мыши-полевки вповалку лежат. Раздуло всех, до самого мелкого детёныша. Животы как пузыри такие у жаб. И тишина-а-а... Низкорослой ласке пришлось тянуть гибкую шею вверх. Пара молодых крысят привстали на телегу, высматривая гладкую иссиня-черную макушку. — И вонь. Знаете, вот нам птахам смерти тухлятина — что ваш мёд. Но тут... Смертью пахло. Чёрной такой, неправильной. Замершее в толпе дыхание прерывалось лишь на шикание на слишком громко охнувшего соплеменника или на толчок от нового зеваки, пришедшего послушать чёрного вестника. — Ну, мы с братьями решили... Что мы, зря летели? Воды хоть на обратную дорогу хлебнём. К пруду пришли, большой такой, видели же? А там от воды этой смертью несёт. Колодец выкрутили — как вы, земные, с ним управляетесь? — там тоже эта жижа. Один братец-ворон выпил на спор. Толпа затаила дыхание. — Ничего, говорит. А на утро раздуло как бурдюк с брагой, из клюва пена зелёная. А до этого любые трупы жрал, в зобу аж трещало. По рядам ордынцев холодным ознобом пробежал шёпот. Шерсть на загривках сама собой встала дыбом. — Да ну, брешешь... — неуверенно процедил крыс, потирая тёмное пятно на лапе. — Одна деревня передохла, эка невидаль... — Одна... — устало передразнил Глашатай. — Да мы на юг летели с ветром наперегонки! В кротовьих норах у Серой Ленты — одни раздутые туши! Все наружу повылезли. Один прям под нами лопнул, крылья чуть не замарал... Звери уже словно сами собой притягивались к этой толпе. Грач сидел перед ними, как вестник самой безносой: чёрные, блестящие перья, мёртвый, немигающий взгляд и яркая, почти кровавая в закатном свете ленточка, туго стягивающая его шею — зримая печать проклятия ведьмы. Вокруг него смыкалась толстенная скорлупа из пыльных шкур и десятков жадно всматривающихся глаз. — А эти, мельники, у Жабьей Излучины? — Не знаю, там пусто было. На кого похожи? — Мыши... — А, эти. Южнее на дороге лежали. Они к вашей стоянке поди шли? Но вы то уже снялись, да... Толпа зашумела. Из первых рядов чёрной птице кидали новые вопросы, та сдержанно отвечала. Мрачно. Бросала ответы, от которых тихий, сухой ропот позади сменился нервным, рваным перешёптыванием, а потом и громкими восклицаниями перепуганного зверья. Зной больше не давил их — их скручивал липкий, первобытный холод страха. — Так вот оно че... — пробормотал кто-то в толпе. — Ох, Вулпаз побери, что делается... Хворь какая-то водная... — А мы... мы же едва ушли! Если бы остались дань собирать... — Да, худо было бы! Прескверно! — подхватил возглас Глашатай своим зычным басом. — Но ведь вы ушли! Что уж, повезло так повезло... Темнуха медленно втянула длинным носом воздух. Тот изменился. Запах пота, крови и пыли теперь пропитался острым, кислым душком настоящего животного ужаса. Не парализующего волю, нет. Это было облегчение выживших, тех, кто только что заглянул в бездну и осознал, что стоит на твёрдом краю. Широкоплечий крыс, сотник, чьи доспехи были покрыты слоем въевшейся степной пыли, протолкался к краю круга. Он тяжело сглотнул и с опаской покосился на замершую в тени лисицу. — Так... так это правда, ведьма? — хрипло выдавил он. — Ты поди знаешь, что там за мор-то такой... Темнуха не шевелилась. Она позволила секундам растянуться, смакуя напряжение, звенящее в сухом воздухе. Сотни пар глаз уставились на неё, ища ответ. Семена её лжи легли в благодатную почву. — Спросите Шестикогтя, — наконец произнесла она. Её голос, мягкий и тягучий, скользнул по натянутым нервам толпы. — Отчего, вы думаете, он так безжалостно гнал вас вперёд, не позволяя ни грабить, ни спать? Отчего он вырвал вас из лагеря, пока Криволап врастал в отравленную землю? — Мор! Гниль и мор, я говорю вам, — кивнул грач. — Чёрная слизь из... Темнуха дёрнула левым ухом. Птица осеклась на полуслове и захлопнула клюв. Ложь — как и любой яд — убивает, если превысить дозу. Темнуха плавно перевела взгляд на вождя. Сварт все ещё стоял у обезображенных трупов, наблюдая за её игрой. Его лапа все ещё сжимала рукоять меча, но жёсткие, набитые в драках суставы расслабились. В его суженных глазах читалась озадаченность, быстро сменяющаяся хищным пониманием. Толпа перевела на него взгляд. Теперь её ропот был совсем иным. Звери кивали головами, хмыкали и перешёптывались, перекатывая страшные вести на языках. Пройдёт ночь у костров и в тонких палатках. Шепотки и пересуды разнесут слух по лагерю не хуже мифической лихорадки. И смотреть на Сварта будут теперь не затравленно, зло и с кислой усмешкой. Совсем наоборот. Темнуха чуть склонила голову набок, ловя взгляд своего господина. В тени глубокого капюшона на её губах заиграла тонкая, властная улыбка.

Ай Все должны знать, что самый опасный хищник здесь - я Аррр

Если соболи, куницы, рыси, дикие коты встречаются редко, и как правило в роли элиты, а крысы, ласки, горностаи, хорьки довольно многочисленны и присутствуют почти в каждой книге, занимая роли от обычных солдат до лидеров, то вот с лисами ситуация неоднозначная. В одних книгах это это очень редкие представители, или в роли высокопоставленных офицеров/лидеров или особых приближённых со специальными умениями, часто с мистическим подтекстом. В других встречаются повсеместно, наряду с другими видами. Например в многотысячной армаде Унгатт-Транна было всего два лиса - Гроддил и Карангул, в "Жемчуге Лутры" прямо указывается, что Расконса единственный лис из пиратов на острове. Когда как в "Войне с Котиром "появляется отряд наёмников во главе с Лихо/Бедой в 50 воинов, состоящий чуть ли не на половину из лис. В "Дозорном отряде" лисы встречаются повсеместно в орде Дамуга, на ряду с крысами, ласками, горностаями и хорьками. Известен один офицер - Сиг, остальные лисы воюют в качестве обычной пехоты. Упомянут один лис убитый зайцами Дозорного отряда из группы отколовшейся от армады Гормада Туна, и ещё один/два безымянных лиса убитых в финальной битве кем-то из ГГ.  Довольно сильный контраст. Два на многотысячную армию и отряд в пятьдесят воинов, состоящий на половину из лис. При этом не сказать, чтобы Унгатт-Транн негативно относился к лисам как к виду, того же Карангула он уважал. Получается, есть какая-то специфика при наборе лис в армию, если их количество так варьируется от книги к книге. Возможно это связано с тем, что большая часть лис живёт на Севере, в отличии от крыс, ласок, горностаев и хорьков, которые равномерно распределены по географии мира Рэдволла, а соболи, рыси и коты равномерно редки. Значит, по количеству лис в армии, можно сделать вывод или предположение о том, где именно конкретный военачальник набирал свою армию. Что так же даёт пространство для размышлений как именно и по каким принципам лидеры хищников собирают свои войска.

Меланхолический Кот Спасибо за отзыв. Рад, что понравился такой суровый быт. Такого мяса (в переносном смысле) оригиналу как раз не хватает.  Думал о ней, да.  Ватсон: не захотела раздевать кухарку до нитки. За ампутацию одна услуга. За ампутацию с обезболом – три! Дойль: показать, как они со Свартом могут сработаться. Метафоры. Да, но немного. ОКО 75 ... * гифка с загадочным Шреком * !!! Да. Я понимаю, что канон – это правда для всех, общая базовая линия.  Но ей Селестии, какой таймлайн дырявый в Изгнаннике... Поэтому моя тактика: взять только лучшее. Вот мельком перечитал Изгнанника для этого фанфа (в основном только части хищников, бесконечные пиры и мирнюков проматывая). Какая Темнуха была КОМПЕТЕНТНАЯ. Даже по меркам мирнюков, не то что нечисти.  Пропаганда? Пожалуйста, армия прогнулась под хорька благодаря ей. Разведка? Сварт доверял её только ей, и она не подводила. Лечение? Конечно, как могла. Интрига? Густомеха спросите. Яд скорее всего не Сварт варил и дозировал. Застрелить стремительную птицу, небольшую пустельгу из лука? Играючи. Она даже предсказала по ракушкам, что сын Сварта вернется, лол. И она была ему верна. Мечтала увидеть его победителем.    Этой женщине определенно нужно своё прочтение истории. 

Меланхолический Кот медленно вошёл в зал, стуча костылями по древним каменным плитам. К гипсовой штуковине на лапе он уже успел попривыкнуть, а вот необходимость постоянно на что-то опираться при ходьбе удручала. Приметив свободное место, Кот осторожно уселся и прислонил костыли к подлокотнику. Таскать самому себе кружки и тарелки в нынешнем положении было, увы, невозможно. К счастью, богатство это находилось от Кота на расстоянии протянутой лапы. Старательно избегая опираться на пострадавшую ко

- С днём рождения, аббатство Рэдволл! – Командор вошёл в зал, радостно оглядывая столы с угощениями и праздничное убранство, которое подготовили рэдволльцы. Душа его радовалась и парила, уже столько лет любимому Рэдволлу!

В большой зал вошёл волк в накинутом на плечи плаще из струистого синего бархата. Задумчиво глядя по сторонам, он искал знакомые мордочки. Рэдволл праздновал сегодня день Основания. Аббатство, ставшее волку домом долгих четырнадцать лет назад, было полно воспоминаний.  -С Днём Рождения, любимый Рэдволл! Пусть твои стены стоят вечно! Волк отсалютовал красным сводам кубком душистого вина, привезенного с далёкой Сампетры. -С праздником, друзья!  Волк прикрыл глаза, сосредоточился, и тут же откуда-т

Роксана благодарно кивает и, чокаясь цветочным чаем не без капельки рома с хорчихой, Покрысом и Гонфом, пьет за наступившую и грядущую весну

Покрыс уверенно изображает танец, на всякий случай продолжая иронически поглядывать на всех остальных. - Мы всегда рады новым мордам в команде, килем по хребтине! - дипломатически кивает.